Потерявшийся цирк синьора Бертольдо

Потерявшийся цирк синьора Бертольдо

Потерявшийся цирк синьора Бертольдо
Сквозь выжженные Западные Пустоши, кишащие опасными тварями, движется цирк синьора Бертольдо. Люди с Кривых дорог намереваются ускользнуть из цепких лап деспотичной империи Харольда. Впереди только одно представление. Но бродячие актеры еще не знают, что боятся им стоит вовсе не степных демонов

Автор обложки: Тайрон Очиров
Все персонажи и места событий вымышлены, любое сходство с реальными людьми случайно. Книга находится в процессе написания и не имеет цели разжечь расовую вражду или затронуть религиозные чувства.
В тексте встречаются отсылки к творчеству музыканта Сергея Калугина и группы "Оргия Праведников"

Михаил Булатов
Автор
Задать вопрос автору
Нашли ошибку или хотите узнать, когда будет продолжение романа? Напишите автору
Предисловие
Где-то к западу от Ведьминого хребта
Рокус долго не мог уснуть, он пытался удобнее устроиться в гамаке, но тот был слишком непривычным после жесткой койки в сиротском приюте. Фургон раскачивался и подпрыгивал на ухабах — северным трактом редко пользовались последние годы. Напрасно мальчик пытался представить себя отважным матросом, который пустился в кругосветное путешествие — его укачивало, и беспокойные образы неясного будущего мелькали в голове. Завтрашний день вставал перед закрытыми веками, как злой великан, и ухмылялся щербатым ртом. Забылся Рокус перед рассветом, когда караван пересек границу Великой западной равнины и горький запах степных трав ворвался в сон.

… Рокус проваливался все глубже. Страха не было, будто чьи-то невидимые ладони увлекали его вниз, на илистое дно сновидения. Он лежал на шерстяной подстилке и видел первые звезды за откинутым пологом юрты. Пахло козьим сыром, сушеным молочаем и терпким женским потом. Рокус глубоко вдохнул, ожидая, что где-то в глубине сознания загорится тревожный огонь, но этого не произошло. Впервые мальчик чувствовал себя дома. Можно было вечность лежать и смотреть на слезы Эрхо в высоком небосводе. Где-то в темноте пастбища послышалось конское ржание и в этот момент теплая рука погладила его по щеке:

— Хасса, хой, карен. Ху шандор, ла вой. Хасса, гор кун, — услышал Рокус хрипловатый женский голос.

Слова чужого языка успокаивали, с ними приходило понимание. Мальчик знал, что их племя ведет неравную войну с захватчики из Харольда. Но боги Степи милостливы, а дети народа Йени выносливые и ловкие, они тысячу лет называют Западную пустошь домом. Они выстоят, иначе не может быть. Трещал огонь, на котором стоял медный чан с мясной похлебкой. Рокус шестым чувством знал, что где находится. На ветру раскачивался и звенел Бабуй — амулет от злых духов.

— Хэйя, Хайла дор нарра. Хору кади даг, — сказала женщина. Её ловкие пальцы заплетали отросшие волосы мальчика в маленькие косички.

Рокусу захотелось увидеть её лицо, но как только он попытался поднять голову, шею свело судорогой. Ни один мускул в теле не желал подчиняться. Мальчик хотел спросить имя, но язык словно прилип к небу. Рокус почувствовал, будто тонет, а незнакомая женщина продолжала петь колыбельную. На западе мигнула зарница и раздался далёкий раскат грома.

Рокус почти понял, что означают странные слова. «Хасса, хой. Ху шарден, ла вой. Ху шарден, гор кун»… Смысл поднимался из глубины, но тут же ускользал. Все равно, что пытаться руками поймать рыбу в тазу холодной воды. Хасса, хой…

… В следующую секунду фургон тряхнуло и Рокус вынырнул из сна, будто поднялся на поверхность с огромной, смертельной для человека глубины. Легкие раскрылись и мальчик сделал большой глоток воздуха. Пот выступил на лбу. Так начался двенадцатый день его путешествия с бродячим цирком синьора Бертольдо.

Глава 1
Барт, пропавший проказник
— Вставай, поедатель конского навоза! Кобылки навалили такие кучи, что у тебя слюни потекут! А что творится в клетках, ты бы видел! Изысканные блюда, и какие ароматы! – карлик по прозвищу Кукиш тыкал Рокуса под ребра узловатыми пальцами.

В фургоне, как в трюме корабля, от стены до стены были натянуты гамаки. Карлик приплясывал рядом с мальчиком.

— Что? Кук, отстань от меня, - Рокус постарался перевернуться на другой бок, но его гамак тут же перекрутился и мальчик упал на дощатый пол, ударившись локтем.

Кукиш возликовал. С победными криками и улюлюканьем он принялся скакать вокруг. Тонким плаксивым голосом карлик произнес:

— "Кук, отстань от меня"! Вставай, дерьмоед, или ты ждешь, что придет мамочка и погладит тебя по головке?

— Не смей говорить о моей матери! Если ты не заткнешься, я…я… - Рокус вскочил на ноги и задохнулся от злости.

В цирке синьора Бертольдо Кукиш выступал на арене вместе с силачом Уго, который на потеху публике насмехался над недоростком. Поднимал его, подкидывал, использовал вместо гантели. Публике нравилось — Кукиш был не выше метра. Рядом с двухметровым гигантом карлик выглядел так нелепо, что зрители надрывали животы от хохота. За пределами сцены карлик не упускал случая поиздеваться над окружающими.

— Не смотри, что я ростом мал, лучше загляни ко мне в штаны! Там с размером все в порядке! – Кук принял шутливую боксерскую стойку, - давай, сопляк, посмотрим, из какого теста ты сделан! Иди сюда!

Рокус выпрямился, потирая ушибленный локоть. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы его кулак и уродливое лицо карлика повстречались. Но этого он допустить не мог – мальчик знал, что если тронет задиру, Уго-Три-Пальца вышвырнет его из цирка. А этого ему совсем не хотелось.

Рокус бросил на Кукиша взгляд и постарался вложить в него убийственную дозу презрения и отвращения. Порой он даже думал, что уродец ночью перережет ему горло. Слишком хорошо Рокус представлял, как карлик в темноте достает из-за широкого пояса нож и крадется к его гамаку.

Рокус мотнул головой, прогоняя эту мысль, откинул полог и неуклюже спрыгнул на каменистую землю. Изо рта вырвалось легкое облачко пара и растаяло в воздухе.

"Улыбайся, начиная день, и вознеси хвалу Матери Эрхо. Ведь солнце согревает лишь кожу, а улыбка греет душу" - вспомнил он слова Альбы из приюта "Трех сестер". И улыбнулся, несмотря на дурной сон и еще менее приятное пробуждение. Ему следовало переделать много дел, и не стоило приступать к ним в плохом настроении.

— Отличный денек намечается, верно, малыш? – Гелион подошел незаметно, как кошка.

Рокус обернулся:

— Доброе утро, господин Гелион.

— Да брось ты, малыш. Для тебя я просто Гел. Если кто-то здесь и хочет сойти за высокородного, это точно не я. Как спалось?

— Хорошо, господин Гелион, – соврал Рокус.

Клоун всмотрелся в Рокуса, покачал головой с длинными, заплетенными в косу седыми волосами.

— Что-то ты недоговариваешь, малыш. Ладно, беги скорее. Раньше начнешь, раньше закончишь, верно? Не отходи далеко от стоянки, когда закончишь дела. Это степь, а в степи надо быть настороже. Сегодня мы отдыхаем, а завтра тронемся в путь.
Многие люди-с-кривых-дорог еще спали. Фургоны выставили подковой, чтобы прикрыть спины от ветра. В отдалении виднелись развалины железнодорожной станции, которая была заброшена со времен войны.

— Господин Гелеон, что там? - спросил Рокус, указывая на обрушившуюся крышу.

— Ничего интересного, малыш. Раньше там была промежуточная остановка на имперской дороге, а теперь груда камней. Не вздумай совать туда свой длинный нос, в земле могли остаться неразорвавшиеся снаряды. Никому из нас не охота собирать тебя по кускам. А теперь ступай, займись делами.

Рокусу нужно было очистить клетки и покормить животных в цирковом зверинце. И сделать это следовало, пока не проснулся Уго и не дал Рокусу хорошего пинка.

Мальчик уловил запах костра. Мэгдела уже вынесла первую порцию похлебки. Рокус вздохнул – ему не скоро будет дозволено погреться у огня. Мальчик вспомнил, как три дня назад он расслабился и стал первым в очередь за едой. На его беду, Рокуса заметил Уго-Три-Пальца, цирковой силач и старший охранник каравана.

— Погляди-ка сюда, недомерок. Вот тебе первый палец, и он означает – тот, кто не поработал, не имеет права на еду. Вот второй палец, и он означает – или ты делаешь, что говорят, или проваливаешь. А вот третий палец, и знаешь, что он означает?

Рокус ответил, что не знает, и тогда Уго попросил его оторвать зад и подойти поближе. Когда доверчивый юноша выполнил просьбу, Уго влепил ему такой крепкий щелбан, что в глазах у Рокуса потемнело.

— А означает он, что иди работать нахрен, пока цел!

Рокус накрепко запомнил урок, но еще долго со злостью представлял, как сломает Уго его проклятые пальцы.

… Зверинец синьора Бертольдо помещался в длинном зеленом фургоне. На деревянном борту чьей-то не слишком умелой, но старательной рукой был нарисован тигр, прыгающий через огненное кольцо. Морда у тигра при этом была веселая и немного глупая. Рокус провел ладонью по осыпающейся краске и выступающим металлическим заклепкам. Возможно, когда-то бродячий цирк и мог похвастать настоящим Фельгийским тигром, но сейчас в зверинце был один пони, два попугая, три крикливых мартышки и хитрый, как дьявол, енот по кличке Барт.

— Хай-о, - приветствовал Рокус животных, входя в фургон. Мартышки тут же очнулись и принялись скакать в вольере.

Жалобно заржал пони. Барта нигде не было видно. Енот умел открывать замок, какие бы приспособления для него не придумывали, и заставлял людей-с-кривых-дорог попотеть, играя в увлекательную игру под названием "найди енота".
Мальчик вздохнул, взял в углу совок и метлу на длинной ручке и принялся чистить клетки, стараясь не замечать запаха. Рокусу нравилось заботиться о животных. Оживились на насесте попугаи Чок и Рух, привезенные из тропических лесов Хантора. Эти ханторийские попугаи жили до ста лет и за долгие годы успевали выучить уйму слов на самых разных языках. Чок знал пару фраз из мертвого языка Йени, но никто из людей-с-кривых-дорог его не понимал. Кто и в какие давние времена обучил его, для всех оставалось загадкой.

— Хассахой, - сказал Чок, и Рокус вздрогнул.

— Что ты сказал? Можешь повторить? - обратился мальчик к попугаю.

Но попугай не стал отвечать. Рокус протер кулаком глаза - на какие-то мгновения ему почудилось, что он еще спит.

— Привет, Рок, - юноша услышал за спиной голос Милашки и вышел из ступора.

Теперь он больше не слышал в клекотаньи птицы пугающих слов из сна. "Должно быть, просто совпадение" - решил мальчик. Милашка была бородатой женщиной. Ей недавно перевалил третий десяток, но умом она все еще оставалась в беспечном детстве. Это была дородная, симпатичная особа с окладистой рыжей бородой и смеющимися голубыми глазами. Рокусу она напоминала доброго гнома.

— Хочешь фиников, Рок? - спросила она и протянула ему несколько сморщенных фиников, похожих на козий помет.
Стараясь не обидеть Милашку, Рок ответил:

— Спасибо, Милашка. Съешь их сама, я не сильно голоден.

Милашка улыбнулась, ее щеки налились краской. Она закинула в рот несколько фиников и сплюнула в ладонь косточки. Посмотрела на них, потерла между пальцев и сложила в карман фартука. Рокус знал, что из этих семечек она сделает очередные бусы. Их Милашка повесит на ветвь чахлого придорожного деревца, как подношение духам дороги.

— Скажи, ты не видела Барта? Он снова умудрился сбежать.
— Барта? Енота-Барта? Барта-затейника?
— Да, точно.
— Видела, конечно!
— Скажи, где?
— На прошлом выступлении, в Крайвене. Он так потешно подпрыгивал, и танцевал, и укусил Гелеона за палец...
— Нет, Милашка. Ты видела Барта сегодня?

Бородатая женщина погрустнела, руки ее опустились:

— Я не видела Барта. Ты сердишься на меня?

Рокус попытался успокоить Милашку. Ему ни в коем случае не хотелось ее расстроить:

— Нет, я не сержусь. Если вдруг увидишь Барта - позови меня, хорошо?
— Хорошо! - Милашка улыбнулась. Она всегда улыбалась так, что людям вокруг становилось светлее.

Через час Рокус закончил чистить клетки, задал животным корма и отправился на поиски беглеца. Обычно Барта находили на походной кухне, в фургоне Слепого Хо. Енот совершал набег на продуктовые запасы и его заставали на месте преступления. Сам повар разводил руками и говорил, что в очередной раз пропустил вторжение, но многие считали, что Хо потворствует выходкам енота. Рокус практически не сомневался, что и в этот раз гаденыш найдется в кладовой, среди рассыпанных по полу картофелин. Но надежды оказались напрасными.

Повар варил похлебку из чечевичной каши, которая соблазнительно пахла.

— Эй, Хо, долгих тебе дней! Барт не у тебя? Он снова сбежал из зверинца!

Толстяк сделал вид, что не услышал мальчика. Он продолжал помешивать варево, пока Рокус не потряс его за рукав.

— Хо, проснись! Барт не у тебя на кухне?

Повар вздрогнул и сказал:

— Надо сбавить огонь. Позови Мэгделлу, пусть принесет миски.

Рокус понял, что ситуация может стать еще хуже - если Уго увидит, что енот сбежал, он не станет разбираться, и первым делом обвинит Рокуса. Ведь юноша должен присматривать за зверинцем. Рокус самым тщательным образом исследовал кладовку. Едва не надорвавшись, он сдвинул ларь с картофелем и заглянул за него. Понимая, что это выглядит глупо, Рокус проверил даже верхние полки с крупой. Проклятый енот как сквозь землю провалился.

В следующие два часа Рокус носился между фургонами и обшаривал кусты возле места стоянки. Циркачи просыпались, умывали изъеденные гримом лица, обменивались шутками. Они миновали границу Великой равнины, ближайший город находился в седмице пути, и то при условии, что дорогу не развезет дождями. Бродячий цирк синьора Бертольдо бежал от зимы и надеялся добраться до Ведьминого хребта, пока на перевалах не ляжет снег. За горами их ждал теплый край Хаала, где можно спать под звездами и есть фрукты с деревьев.

Рокус не нашел енота на стоянке и решил попытать счастья в степи. Раньше енот никогда не убегал далеко. Как знать, может Барт погнался за мышью? Степь навевала на мальчика сон. Возможно, все дело в соцветиях твирь-травы, которые наполняли воздух горьким запахом. От этого запаха хотелось лечь прямо на землю, истоптанную копытами, и закрыв глаза, вслушиваться в тяжелые удары подземного сердца бога Моргулиса, которому прежде поклонялись Йени.

Выкрикивая имя енота, Рокус удалялся от стоянки, забыв о том, что Гелеон запрещал ему отходить далеко. Мальчик шёл все дальше, ноги сами несли его в сторону заброшенной железнодорожной станции. Рокус перестал звать Барта и прошептал под нос: "Хасса, хой. Ху шарден ла вой", не замечая того, что повторяет незнакомые слова вслух. Степь притихла, как зверь, почуявший приближение добычи.

***
На западной кромке облака уже начали густеть, обещая скорый приход часа теней. Пауки со знаком перепутья на мохнатых спинах застыли в паутине, натянутой меж стеблей твирь-травы. Вечерняя прохлада, как ручей, текла вдоль лодыжек, и бутоны мака закрывались у мальчика за спиной. Рокус продвигался вперед, время от времени оглядываясь, словно некто незримый мог следовать за ним. Он помнил, что нельзя приближаться к развалинам, но эту память будто вытеснило на задворки сознания. Что-то шипело в ушах и мешало сосредоточиться. Рокус наверняка знал одно — раз енот не нашелся поблизости, надо поискать его … под поездом. Откуда пришла эта мысль, Рокус не мог сказать. Прежде поезда он видел только на картинках в книгах, которые были выпущены задолго до Большого Лиха.

Вблизи станция оказалась грудой камней, поросших сорняками. Невдалеке косо торчал из земли сгнивший телеграфный столб. От кирпичного здания со стрельчатыми окнами осталась одна стена. Мальчик подошел ближе и провел рукой по кладке. Она была испещрена выбоинами от пуль. Изрядный кусок перрона словно откусил гигант, каменная кромка почернела и оплавилась. Мальчика потрясло безмолвие этого места — даже вездесущие дыбки не трещали в кустах.

Поезд он увидел издалека и сперва не поверил глазам. В нескольких полетах стрелы от разрушенного перрона стоял побуревший от времени самоходный рельсовый экипаж. Люди перестали понимать, как обслуживать такие машины, больше пятидесяти лет назад. Поезд был настоящим исполином. Высота колеса доходила мальчику до макушки. Котел закрывал полнеба, а дымовая труба поднималась к облакам. У Рокуса перехватило дыхание, когда он представил, как разогретый пар толкал поршни и приводил в движение гиганта ушедшей эпохи. Сейчас трава поглотила ржавые рельсы, а в будке машиниста поселилась темнота.

Дверца дымовой коробки была распахнута и покачивалась на одной петле. Один из выпуклых буферных фонарей был разбит, второй блестел в лучах заходящего солнца. Ветер шелестел метелками бора. Рокус почувствовал, что не должен здесь находиться. Древние люди не просто так покинули поезд и оставили его под мелким степным дождем, что год от года разъедает металл. В приюте мальчик слышал немало страшных историй про брошенные механизмы и выгоревшие дотла города. Дети шепотом рассказывали про отчужденных. Говорили, будто эти существа прячутся в развалинах. Кожа их покрыта язвами, гниющие языки вываливаются наружу, а глаза от постоянного мрака стали белыми, как у рыб. Стоит им дотронуться до здорового человека, тот заразится и потеряет разум, станет прятаться от дневного света и есть падаль. Рокус слышал, что если рядом с поселением людей видели кого-то из отчужденных, вскоре там появлялись люди-без-лиц и сжигали всех живьем.

Мальчик запнулся от спрятавшийся в траве камень, а когда выпрямился, увидел Барта. Енот сидел у рельсов, словно постовой у незримой границы. Его черные глаза-пуговки пристально смотрели на Рокуса.

— Эй, не бойся. Иди сюда, — Рокус хлопнул себя по карманам, сообразив, что не прихватил из лагеря ничего съестного, чтобы подманить енота. Барт поднес лапы к мордочке, будто страшно удивляясь не сообразительности мальчика.

Рокус вытянул руку, и сделал несколько осторожных шагов, стараясь не спугнуть зверька. Тень от локомотива легла ему на ноги. Мальчик почувствовал, как пересохло в горле. Он обязан поймать проказника. Рокус представил, как станет пунцовым лицо Уго. Как будет ухмыляться Кукиш, если он вернется с пустыми руками.

«Я с самого начала говорил, что сопляку ничего нельзя доверить! Посмотрите на него, прошлялся черт знает где до самой темноты! Он не может даже уследить за зверинцем! Что будет дальше? Он откроет клетки и выпустит зверей резвиться среди трав, на потеху одичалым псам?» — Рокус слышал в голове обвинительные слова карлика, и слышал их отчетливо.

Если он оплошает, цирк уйдет к Ведьминому Хребту, а его оставят в одном из нищих городов Дуги. Ему всю жизнь придется гнуть спину, чтобы получить кусок хлеба. И что хуже остального, он никогда не увидит танец Юны. Его мысли и дела станут серыми, и до конца своих дней он будет вспоминать шанс, который упустил.

— Пожалуйста, Барт, пойдем домой. Я обещаю раздобыть для тебя кусок мяса. Или, быть может, ты хочешь яблоко? Я уверен, слепой Хо расщедрится.

Рокус продолжал уговаривать енота, когда услышал выдох. Воздух вышел со свистом, будто из разорванных кузнечным мехов. Мурашки побежали у мальчика по коже. Откуда этот звук в степном безмолвии? Чутье подсказывало Рокусу, что истории о призраках и прокаженных, которые он слышал прежде, не могут быть чистой выдумкой. Енот, до которого оставалось не больше пяти шагов, поджал хвост и юркнул под колеса поезда. Рокус последовал за ним, как бы не хотелось ему пуститься наутек.

Барт сжался в комок и забился в пространство между шпалами. Рокус сумел дотянуться до беглеца и прижал его к груди. Зверёк укусил мальчика, но тот этого даже не заметил. Заскрипела на петлях дверь в рубку машиниста. Сердце у парнишки подпрыгнуло и застряло в горле, когда он явственно увидел в стеблях травы пару грязных ног, покрытых струпьями. Рокус постарался задержать дыхание.

— Хэй-я, хасса. Хасса, хой. Хасса, гор кун, — услышал он хриплый голос из своего сна, и не смог сдержать приглушенный вскрик.

Голос обращался к нему на мертвом языке Йени. Рокус понял, что нужно сделать. Напрячь ноги, сгруппироваться. Выкатиться с противоположной стороны из-под поезда и броситься бежать. Мальчишка верил в собственные ноги больше всего на свете. Когда дети соревновались в приюте, он всегда приходил к финишу в числе первых, и обогнать его мог только Рыжий Дик. Какой бы страх не ждал Рокуса снаружи, он с детской беспечностью не сомневался, что сумеет удрать. Сбегать — это его призвание. Так он сбежал с бродячим цирком, забравшись ночью в одну из повозок. Рокус вспомнил, каким озадаченным стало лицо карлика, когда он перебирал тюки и обнаружил мальчишку. «Посмотрите-ка, у нас здесь крыса, и какая крупная!».

Рокус крепче прижал к себе енота, приготовился… и не смог пошевелиться. Ноги у него отнялись. Мальчик почувствовал, что каждая нога весит, наверное, как целая лошадь. Руки двигались свободно, но ноги… Капли пота выступили на лбу. Рокус огляделся, надеясь увидеть путь спасения. Он чувствовал, как онемение от ног движется дальше.

— Беги, Барт! Позови на помощь, если сможешь! — мальчик вытолкнул Барта из-под поезда. Енот, не оглядываясь, бросился бежать и скрылся среди трав.

Используя руки, Рокус постарался отползти дальше, но его пальцы натолкнулись на что-то округлое и скользкое. С отвращением мальчик отдернул ладонь и взглянул на то, что лежало в траве. Он увидел большую кость голени с лоскутами подгнившего мяса. Кость была обглодана, и у Рокуса сложилось неприятное впечатление, что та же участь ждала и его. Мальчик вытер руку о штанину. Живот скрутила судорога, тошнота подступила к самому горлу. Усилием воли он подавил рвоту и лихорадочно огляделся. Мысли перепрыгивали с одного на другое и никак не удавалось привести их в порядок. Ясно было одно — из этого гиблого места нужно уносить ноги, и как можно быстрее.

Глаза привыкли к полумраку, и Рокус заметил, что были под поездом и другие кости. Всего в полуметре лежал пожелтевший человеческий череп со свернутой челюстью, который будто усмехался: «Я тоже думал, что мне не составит труда сбежать. Но отсюда еще никому не удалось уйти живым. Хасса хой, приятель. Хасса, гор кун». Рокус хотел закричать, но не смог — язык распух и стал непослушным, точь-в-точь, как в его сне. Силой воли он постарался вытолкнуть онемение из ног. Мальчик вспомнил, как с ребятами запускал воздушного змея и бежал изо всех сил, пока змей не попал в восходящий поток. Он постарался почувствовать ту же легкость, которую испытывал в тот солнечный день. И, о чудо, на несколько секунд это помогло! В пальцах ног появилось легкое покалывание. В тот же миг существо снаружи издало недовольное ворчание и хриплый рык, как собака, у которой пытаются вырвать из пасти кусок мяса.

… Существо, которое выбралось из поезда, хорошо знало, что ему некуда спешить. Слова колыбели, древнее, чем корни гор, обездвижили человеческого детеныша. В изломанных линиях ребер и локтей существа было что-то паучье, противоестественное. Лицо от лба и до носа было покрыто белой погребальной глиной, черные грязные волосы лезли в незрячие глаза. «Хасса, хой. Ху шандор, ла вой, ху шандор, гор кун». Спи, человек. Прахом развеешься на ветру, прахом развеешься по степи. Человеческий детеныш был лакомой добычей для твари, которую называли Спящей принцессой. Последние несколько лет люди стали редкими гостями. Иногда на ее зов приходили одичалые псы, реже — куланы или байбаки. Спящей принцесса была лишь днем, но когда на Великую западную равнину спускалась ночь, она переставала быть таковой. Ее будил неизбывный голод, который стал ее пастором. И она повиновалась голоду. Раньше она приходила во снах к солдатам обоих армий и звала их в свой чертог. Большинство не смогли найти сил сопротивляться.

Здесь они и остались, улеглись все вместе под ржавым имперским поездом, как любовники. Последняя принцесса Йени навсегда прекратила их вражду. Железная дорога больше сотни лет соединяла земли Раагара и Харольда, что у Южного моря. Рукотворная змея катилась и гремела, отравляла степь миазмами. Стонала и корчилась земля, чью плоть взрезали стальные плети. Пассажиры в немой скуке смотрели из пыльных окон на пологие холмы и бескрайний простор, что от веку принадлежал племени Йени. Так было до того рокового дня, пока степной народ не решился на бунт.

Существо вытянуло длинные, свисающие до колен костлявые руки и принюхалось. Оно было слепым, но нос без труда заменял ему глаза. Воздух пах вечерней сыростью и дурманом. Скоро меж сопок поднимется белый туман и поползет молочной рекой в низины. Принцесса почувствовала едкий запах пота, который исходил от человеческого детеныша. Ей хотелось растянуть трапезу, несмотря на терзающий голод. Она будет есть понемногу, древняя магия позволит оставить человека живым надолго. Быть может, на целую неделю, ведь в детях всегда так много жизни. Жизненная сила свернута в них, как тугая пружина. Энергия непрожитых лет, память несбывшегося. Шершавый серый язык вывалился из черных губ Принцессы и на подбородок скатилась вязкая желтоватая слюна.

— Хо шу кан, карра-даг. Хэй-я, кор ду наб, — прохрипела принцесса и медленно опустилась на костлявые колени, чтобы заползти в тьму под поездом, где ее ждало пиршество.

Не зря она возносила мольбы степным богам. Принцесса думала, что те навсегда отвернулись от Йени. Но боги послали к ней мальчика. Слишком давно не приходили к ней гости и силы покидали безобразное тело. Но когда она съест человеческое сердце и выпьет душу, сил хватит надолго. А потом, может быть, к ней придет еще один мальчик.

Рокус прикладывал все силы, чтобы продвинуть вперед отяжелевшее тело. Он полз, упираясь локтями. Ноги все еще не слушались, облегчение пришло на краткий миг, затем вновь навалилась тяжесть. Паника подталкивала ребенка к опасной кромке безумия. Он не мог поверить, что попал в смертельную ловушку. Все его инстинкты обострились и кричали об опасности. Рокус совершил еще рывок, зацепившись пальцами за край рельса и его голова вынырнула из-под поезда. Мальчик жадно вдохнул, словно каждый глоток воздуха был для него ценнее всего золота мира. Ему почти удалось поверить, что эта нелепая история — не более, чем степной морок. В этот миг что-то резко схватило его за лодыжку и потянуло к себе.
***

Колесница Ольхонны давно миновала полуденный рубеж. Гелеон стоял, привалившись к дощатому боку фургона, и грыз мундштук трубки. Он то и дело подносил пальцы к виску. Его мучила головная боль. «Через час должны наступить сумерки», — подумал Гел и спрятал трубку в карман жилета. Цирк жил своей жизнью, в степном воздухе звучали голоса. Пахло костром, пригоревшей кашей и жареным мясом. На западе уже зажглась Предвечная Матерь. Зазвенел перебор гитарных струн. Зоар, мастер огня из Хантора, запел старую песню и его голос тут же подхватили остальные. «Я видел небо в стальных переливах, и камни на илистом дне…"*. Гелеон ещё раз оглядел лагерь, надеясь, что мальчишка выйдет к костру. Но время шло, а Рокуса не было. Старый клоун заметил, как из степи возвращается Уго со своей сукой по кличке Руф. Великан ссутулился и выглядел вдвое меньше.

— Привет, Гел. Я обошёл стоянку в три кольца, мальчишки нигде нет. Если он не появится до утра, нам придётся двинуться дальше. Ты не хуже моего знаешь, степь возьмет свое, — Уго говорил прерывисто, то и дело оглядываясь назад.

— Заметил что-нибудь странное? Бродячников, живые огни? Быть может, слышал голоса? Руф взяла след? — спросил его Гелеон. Циркач хорошо знал, как непросто напугать гиганта.

Уго сцепил узловатые пальцы в замок и опустил глаза, будто все его существо не желало отвечать на вопросы клоуна. Руф жалась к ногам хозяина и скулила. Наконец, Три-Пальца распрямил могучую спину:

— Руф взяла след и мы прошли на юго-восток пять сотен шагов. Но потом её что-то напугало и она сбилась. Меня, признаюсь, тоже проняло. Будто что-то шипит в ухе. Но не в самом ухе, а прямо вот здесь, — великан потер высокий лоб, — Гел, почему ты уверен, что малец не сбежал сам? Похоже, это в его духе.

— Потому что здесь некуда бежать. Он хоть и ребенок, но не имбицил. На многие версты нет человеческого жилья. Расскажи лучше, что именно ты слышал? Не можешь припомнить?

Уго сдвинул брови, его лицо потяжелело, с минуту он вспоминал:

— Спроси ты меня об этом там, я бы сразу ответил. А сейчас в голове как ветер свистит: „Хсссс, шуссс, хоооой“, — все, что могу вспомнить, — Уго поморщился, будто сами воспоминания об этих звуках вызывали у него зубную боль.

Гелеон прикрыл глаза, прислушиваясь к внутреннему голосу. Его размышления прервала Милашка. Она сделала вид, будто проходила мимо, хотя клоун подозревал, что ее тоже гложет беспокойство:

— Господин Гелеон, господин Уго, вы не видели мальчика? Много времени прошло с тех пор, как он… — Милашка осеклась, взглянув на Уго, — с тех пор, как он отправился искать сбежавшего енота.

Уго присел и принялся успокаивать собаку. Великан трепал суку между ушей и шептал ей ласковые слова, постепенно возвращаясь к своему привычному облику:

— Седьмое пекло! Надо отдать паскудника на корм собаке, без него станет гораздо спокойнее, — Милашка подумала, что Уго говорит о мальчике, но силач продолжил, — Проклятый енот не первый раз сбегает из клетки.

Сука завертелась у ног великана, вывалила язык и встала на задние лапы, упершись передними в ноги Уго:

— Смотри, Руф во всем лучше этого енота. Руф, лежать!

Собака опустилась на четыре лапы и легла у ног. Милашка улыбнулась и захлопала в ладоши. Но старый клоун оставался серьезным. Он оторвал спину от фургона, скрестил руки, опустил подбородок:

— В те времена, когда я еще был солдатом, мне довелось услышать историю про Спящую красавицу, последнюю принцессу сгинувшего народа Йени. Это мстительный и голодный дух степей, который сначала приходит к людям во сне. Я не уверен до конца, имеет ли эта байка отношение к пропаже мальчишки. Но готов проверить, — сказал Гелеон.

Все, включая Руф, притихли. Собака ощерила пасть, когда Гелеон обмолвился о принцессе Хайле. Уго состроил озадаченную гримасу и покачал головой, словно вёл сам с собой диалог. Милашка испуганно смотрела то на клоуна, то на циркового силача.

— Времени мало, — Гелеон хлопнул себя по бедрам, — а мне нужно сделать кое-какие приготовления.

Уго поднял глаза, собирался сказать что-то, но передумал. „Не удивительно, — решил Гелеон, — люди следуют за героем, только если уверены, что тот уже расчистил путь. В обычной ситуации герой — самый одинокий человек под солнцем“. Следующей его мыслью было „А ты уверен, что не надорвешься? Староват ты стал для таких дел“

Клоун кое-о-чем умолчал. Он не просто слышал байку о Спящей принцессе, когда служил в 5-ой конной дивизии Флангорта. Гелеон уже сталкивался со степной людоедкой и остался в живых.

Первым делом Гел зашел к Хо и взял у слепца клетку с петухом по кличке Петрик, затем отправился в фургон и вернулся с пеньковой веревкой в семь локтей, легким арбалетом и поясными мешочками. О том, что было внутри, знал только сам старик. Он надеялся, что сейчас эта штука сработает не хуже, чем восемнадцать лет назад. Последним он надел медальон с темным локоном внутри. Магической силы в нем не было, но так Гелеон чувствовал себя немного спокойнее. Словно где-то есть семья и родные ждут его домой с войны. Хотя уже много лет, как закончилась война, а его домом стал бродячий цирк.

Пришла мысль, что он может не вернуться, но клоун быстро отогнал ее. С такими мыслями на сердце лучше не переступать порог.

Туман белыми рукавами пополз по степи. Вдалеке Гелеону чудились блуждающие огни. Словно там, в тумане, ходят согбенные тени с масляными фонарями в трясущихся руках. Клоун отошел от границы лагеря и начал вслушиваться в едва различимый шепот. Он напоминал помехи в эфире."Хссс, шсссс, хооой». Гелеон был одним из немногих, кому довелось видеть настоящую радиолу и тщетно искать голос в бесконечном море белого шума. С тех пор, как мир сошёл с ума.

— Старый паяц, не думал же ты, что я отпущу тебя одного? — услышал Гелеон веселый выкрик.

Обернулся и увидел, как его догоняет коренастый кудрявый мужчина с черной повязкой на левом глазу. В руках он держал шест, заостренный с одного конца. Человек поднял его таким образом, чтобы тот не мешал ему продвигаться в высокой траве. К Гелеону спешил хозяин цирка, синьор Бертольдо.

— Спасибо, друг, — ответил Гелеон, — я думал, что справлюсь один. Не знал, что мальчонка окажется таким восприимчивым к ее Зову.

Бертольдо склонил голову:

— Да уж, паяц, ты чаще думаешь задницей, чем головой. Но и я хорош — это же надо, прошляпить Сияющего! Старею, что и говорить!

Клоун изобразил звук, с которым дурной воздух выходит из человеческого тела:

— Кто бы жаловался на старость, сопляк. У меня еще хватит сил, чтобы оттаскать тебя за уши.

Бертольдо промолчал. Не было похоже, что он разделял мнение друга. Через некоторое время Берт и Гелеон поняли, что звуки словно выцвели. Стрелка на компасе плясала, как безумная. Воздух становился прохладнее.

— Тсс, — Берт придержал клоуна за плечо, — ты слышишь?
— Что я должен услышать?

Перед ними на кочку, поросшую ковылем, выскочил енот. Барт привстал на задние лапы и сжал передние, будто просил о помощи. Зверек внимательно посмотрел на них, желая убедиться, поняли его или нет, затем вновь бросился в кусты. Бертольдо побежал в том же направлении. Гелеон, не задавая лишних вопросов, последовал за ним.

Глава 2
Проклятье Западной Пустоши

… Когда костлявые пальцы мертвой принцессы Хайлы схватили мальчика за ногу, он с неожиданной для себя силой вцепился в ржавый рельс. В голове появилась мысль, что все могло быть иначе. Если бы той ночью, когда цирк синьора Бертольдо давал в Берхарде последнее представление, Рокус не забрался в одну из повозок, то сейчас был бы в безопасности. Он почувствовал, что от этой мысли веет безысходностью. Неужели ничего нельзя сделать? Пальцы начали слабеть и соскальзывать. Рокус закусил губу. Как бы там не было, он сам забрался в ту повозку. Это был его выбор. И сейчас должен найтись выход…

Рокус закрыл глаза и представил катушку от змея в руке. Ветер ерошит его пропыленные волосы. Леска с катушки разматывается, красный треугольник поднимается выше. Главное — не переставать бежать. В боку начинает колоть, но Рокус знает — если сейчас собьется, змей потеряет высоту и по косой уйдёт в заросли репейника. Ноги пружинят, отталкиваясь от земли. Раз, два, три…

… Рокус открыл глаза. Силы вернулись в ноги. Ощущение было, как после судороги. Мальчик принялся извиваться и молотить ногами страшное существо, которое выбралось за ним из кабины машиниста. Рокус был ребенком и не знал, что неупокоенную тварь нельзя поколотить, как задиру из сиротского приюта. Но ведь получилось провернуть фокус с ногами! Это вернуло Рокусу веру в собственные силы. Он был зверенышем, который ненадолго поверил в реальность спасения.

Со всей силы мальчик ударил пяткой туда, где должна была находиться голова чудовища. Принцесса взвыла. В ее вопле было столько ненависти, что Рок едва не отпустил руки. Хайла вновь дернула мальчика и на этот раз он не сумел удержаться. Обдирая ноги и живот, Рокус полетел в объятия смерти, поселившейся на просторах Великой западной равнины.

…В этот миг ему почудился крик петуха. Петрик кричал буднично, словно сидел на насесте и давал знать о начале нового дня. Спящая принцесса разжала пальцы и завертела уродливой шишковатой головой, стараясь понять, откуда идет звук. Тогда мужчины поднялись из травы за пределами зачарованного круга и Берт крикнул:

— Гел, бросай!


У Гелеона в руках уже был чадящий мешочек, от которого шел пряный запах. Клоун размахнулся и бросил снаряд в изломанный силуэт мертвой принцессы. Мешочек прошел над левым плечом умертвия и упал на землю. Травяной сбор внутри начал куриться сильнее, от снаряда поднимался дым.


Рука клоуна метнулась к карману, он достал серебристый цилиндр, сжал его и крутанул. Один конец заискрил, затем там появился язычок огня. Бертольдо, который наблюдал за действиями друга, удивленно вскинул брови, но промолчал. Время для слов вышло. Гелеон запалил еще мешочек и бросил его в том же направлении. Хайла заметалась, ее длинные серые пальцы вцепились в скатавшиеся волосы. Она прерывала бессвязные причитания хриплым подвыванием. Гелеон поднес зажигалку к новому снаряду.

Берт не терял времени, с мотком веревки он по широкой дуге обошел поезд, опасаясь попасть в заколдованный круг. Когда Бертольдо увидел ребенка, он кинул веревку, утяжеленную с одного конца свинцовым грузом. Она упала в нескольких метрах от рук мальчика. Рокус видел, что спасение близко. Мальчик попытался встать, но ноги вновь отказались его слушать. Что хуже, Рокус почувствовал, как слабеют руки и наливается тяжестью голова. Круг вытягивал жизненные силы, обертывал его в невидимый кокон, успокаивал и лишал воли. В сознании мальчика появился образ мухи, которая бьется в паутине. Чем сильнее бьется муха, тем больше запутывается. Значит, надо расслабиться. Перестать сопротивляться. И тогда жирный черный паук, что притаился в углу, не заметит маленькую муху. Веки ребенка стали опускаться.

Рокус чувствовал, как его накрывает медленная волна, которая неизмеримо сильнее, чем он. Куда ему, мальчишке без родителей, тягаться с такой горой. Лучше отдаться на милость этой волне. Сознание уплывало. Далеко, на другом краю Вселенной, кричал петух.

— Рокус, нет! Не слушай ее! Сопротивляйся! — Берт видел, что происходит с мальчиком. И то же самое происходило с ним, когда восемнадцать лет назад Гел и другие парни из Ржавой дивизии вытащили его из пасти людоедки.

Бертольдо припомнил тот день. Зной плавит лоб, делает голову похожей на гудящий улей. Беспамятство и слабость накатывают тошнотворными приступами. Вспомнил он и то, как спасся от морока Спящей красавицы. Тогда он вытащил из кобуры револьвер, только чудом не выронив его и потной ладони, и прострелил себе левую кисть. Но свинец и порох остались в далеком прошлом. Туда им и дорога. Пусть навеки упокоится то, что свело стольких людей в могилу. Гелеон крикнул:

— Берт, снаряды закончились! Я не смогу дальше ее сдерживать!

Бертольдо огляделся и увидел камень возле правого сапога. Нагнулся, подобрал его, прищурил единственный глаз, прикидывая расстояние. Камень удобно лежал в ладони, он хранил тепло уходящего дня. «Пан или пропал…», — прошептал Бертольдо и нервно усмехнулся. После, не оставляя ни секунды на сомнения, бросил камень в мальчика.

Рокус почувствовал, как мир взорвался и окрасился красным. Вспышка боли пронзила бровь. Все стало предельно четким и ясным. Словно он дремал в темной комнате, пропахшей пылью и нафталином, и чья-то сильная рука открыла дверь в солнечный полдень.

— Хватай веревку, мутантский выродок! Хватай ее сейчас же! — проорал Бертольдо.

Рокус, который видел перед собой только конец веревки, сумел проползти эти несколько метров и схватился за него. Убедившись, что мальчик держится крепко, Бертольдо рванул веревку, срывая кожу на ладонях. Людоедка почувствовала, что жертва ускользает. Дым сбора все ещё мешал ей, но долго он не продержится. Гелеон вскинул арбалет к плечу:

— Эй, дохлая сука! — прокричал старик и спустил крючок. Тетива из бычьей жилы выпустила арбалетный болт с сухим хлопком.

Гелеон никогда не был хорошим стрелком. К тому же, с годами его зрение ухудшилось. Болт ударился в железный бок центрального котла и отскочил в траву. Чертыхнувшись, клоун взялся за рычаг, натягивая тетиву на место. Он не жаловал арбалет из-за того, что на перезарядку уходили драгоценные мгновения.

Умертвие развернулось в сторону Гелиона и раскрыло смрадную пасть. Лохмы на голове некогда прекрасной девушки, последней принцессы вольного степного народа, торчали в разные стороны. Чёрные пятна покрывали серую кожу, которая обтянула скелет. На высохшей груди в разрывах плоти желтели старые кости.

— Хасса, гой, карен дор хор. Каммала кор кам, — слова прозвучали в голове клоуна. Перед ним стояло уже не страшное проклятье Западной равнины.

Гелеон увидел девушку, которой едва ли исполнилось семнадцать зим. Грудь ее, не знавшая жадного младенческого рта, бурно вздымалась, словно после неистовой скачки по просторам степи. Карие глаза горели желанием. «Иди ко мне, иди ко мне» — простые слова, которые могли означать одно — эта девушка признала его своим мужчиной, она зовёт его разделить с ней ложе. Хасса, карен дор хун. Каммала кор кам. Взведенный арбалет выпал из руки Гелиона и он сделал шаг к зачарованному кругу.

Бертольдо не дожил бы до своих лет, если бы на поле боя не умел видеть ситуацию в целом. Этот навык не раз спасал ему и боевым товарищам жизнь. Пусть Ржавая дивизия давно ушла во мрак, пусть втоптаны в землю знамёна и закончена война. Он вновь был солдатом, хотелось ему того или нет. Всё произошло меньше, чем за минуту. Хозяин цирка видел, как промахнулся его друг. Заметил он и то, что Гелион медленно, будто какая-то его часть продолжала сопротивляться, пошёл на зов Хайлы. Но Берт не бросил мальчика, потому что знал — если сейчас отпустит веревку, может потерять обоих. Только когда он вытащил Рокуса за пределы магического круга, бросился к Гелеону. Берт повалил клоуна буквально за несколько шагов до незримой границы, за которой друга ждала бы долгая мучительная смерть.

Но на этом все не закончилось. Гелион, одержимый зовом, схватил Берта за шею. Не смотря на годы, узловатые пальцы старика еще были крепкими.

— Она зовёт меня! Пусти, ведь она ждёт! Не тебя, а меня! — глаза Гелеона вылезли из орбит. Извернувшись, он укусил Бертольдо за ухо.

Хватка клоуна на миг ослабла и Берт со всей силы ударил Гелиона лбом в переносицу.

— Гелеон, сын Элмера из дома Кроноса, бывший полевой доктор Ржавой дивизии Флангорта. Вспомни, кто ты такой, сукин сын!

… И Гелеон вспомнил. Кровь струилась из разбитого носа. Старик перевернулся и смачно сплюнул. Бертольдо встал на четвереньки, потрогал укушенное ухо и засмеялся. Умертвие затаилось, отступило в тень поезда. Хайла сливалась с наступающими сумерками, и казалось, что ветер, раскачивающий дверцу дымовой коробки, раз за разом повторяет ее имя. Хай-ла, хай-ла. Берт посмотрел на людоедку и волосы на затылке встали дыбом. Ему почудилось обещание в бельмах умертвия. «Сегодня вам удалось спастись, пусть так. Но однажды ваш день померкнет. И я дождусь вас на той стороне. Я умею ждать».

— Чего ты ржёшь? — гнусаво поинтересовался Гелеон, прижимая руку к разбитому носу.

— Меня укусил клоун! Теперь я буду травить тупые шутки про мутантов до конца своих дней.

— Да пошёл ты в пекло, — вяло отмахнулся клоун, — не такие уж они тупые. Людям нравится.

Гелеон поднялся и на негнущихся ногах подошёл к мальчику, проверил пульс, ощупал шишку над бровью. Рокус был без сознания. Енот сидел неподалёку и умывал мордочку, как ни в чем не бывало. Бертольдо взял шест, который принёс с собой, и подошёл вплотную к границе.

— Нет твоей власти надо мной, — сказал хозяин цирка и воткнул шест острием в землю.

Берт вытащил Петрика из клетки и накинул петуху на ногу кожаную петлю. Другой конец шнурка он привязал к шесту. Петух, почувствовав неладное, принялся метаться, хлопать крыльями и кричать.

Петух выручил их, но обычай был строг — покидая проклятое место, они обязаны оставить жертву. Жизнь птицы в обмен на три человеческих — не самый дурной расклад.

— Гел, запихни енота в клетку. Я возьму мальчонку. Пора возвращаться, — Бертольдо чувствовал себя смертельно уставшим. Он знал, что еще несколько дней его будут мучить тяжелые кошмары.

Гелеон посадил Барта в клетку. Енот не сопротивлялся. Выражение его мордочки говорило: «Когда мне дадут что-нибудь вкусное? Пока вы занимались глупостями, я успел изрядно проголодаться».

— Столько хлопот из-за этой зверюги, — вздохнул клоун.

Бертольдо осторожно поднял мальчика на руки. Рокус дышал неглубоко, но ровно. Мужчина посмотрел на него с отеческим теплом и сочувствием. Он знал, что и его сны будут отравлены колдовством Хайлы, и этот яд не скоро уйдет из сознания. Петух, оставшийся на заклание, истошно кричал. Гелеон пообещал себе не оборачиваться, но не сдержал обещания — когда они отошли на приличное расстояние, он бросил беглый взгляд назад. Туман скрыл всю картину и силуэт поезда виднелся в нем, словно курган.

Мертвая принцесса добралась до Петрика. Птица издала долгий смертный крик. Старый клоун поморщился. Этот звук воскресил в его памяти плохие воспоминания. В былые дни ему довелось услышать немало таких криков. И, будь он проклят, если бы хотел когда-нибудь услышать их снова
***

Мегделла вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Они примкнули к цирку пять лет назад, когда Хо начал терять зрение. В городах Дуги царит жестокий закон — если ты не годишься для работы, становишься балластом для общины. С такими не церемонятся. Если бы синьор Бертольдо не приютил их, страшно подумать, как им с мужем пришлось бы выживать. Война выпустила мир из когтей, но мир перестал быть прежним.

Мальчик застонал, Мегделла смочила в тазу тряпку, обтерла побледневшие щеки и лоб ребенка. Гелеон показал ей, какие травы использовать, чтобы унять лихорадку. Ей нравился мальчуган, такой он был живой и непоседливый. У них с Хо детей не было. Быть может, потому, что оба выросли в зоне Выброса и бежали на Дугу во время первой вспышки язвы, когда появились карантинные патрули. Она до сих пор просыпалась от одного и того же кошмара. Ей снилось, что люди-без-лиц нашли их укрытие. «Не сопротивляйтесь и вам не причиняет вреда!». Обезличенный голос. «Не бойтесь, мы здесь, чтобы помочь вам!». Поначалу жители Зоны, измученные страхом, им верили. Люди выходили из укрытий. Их встречали карантинщики в прорезиненных комбинезонах с огнеметами наперевес. Живьем сжигали всех — стариков, детей, женщин, больных и здоровых. Никто не пытался найти вакцину, указ Императора был простым — зачистить зону, чтобы язва не проникла во внешний мир.

Мегделла поправила одеяло, присела на край лежанки. Рокус ворочался. Казалось, он вот-вот очнется и попросит пить, но мальчик уже много часов не приходил в сознание. Синьор Бертольдо сказал, что лихорадка пройдет, если организм мальчишки выдержит. Когда хозяин цирка вернулся в лагерь с ребёнком на руках, Мегделла первой вызвалась помочь.

Она так погрузилась в мысли, что не заметила, как подошёл муж. Хо осторожно положил на плечо Мегделлы тяжёлую руку:

— Тебе нужно отдохнуть, Мег. Ступай и поспи. Я подежурю.


Мегделла собиралась возразить, но почувствовала, что глаза у неё слипаются, будто к каждому веку подвесили гирю. Она накрыла ладонь мужа собственной и молча сжала, благодаря его за заботу. Хо ощупал пространство, присел на перевернутый короб, собрался скрутить папиросу. Мегделла, увидев это, шикнула на мужа:


— Ты чего удумал, дымить тут? Только попробуй, я тебе энту самую папиросину в ухо засуну.


Хо вздохнул, как будто говоря «ну отчего у меня такая сварливая жена», но мешочек с табаком засунул обратно за пазуху. На боковине фургона раскачивался масляный фонарь, вокруг которого сгущалась степная ночь. Вдалеке завыл одичалый пес. Цирк ехал по Северному тракту в Бондук, последний из городов Дуги. Дальше начинались предгорья, населённые Ворсами.


Мегделла, бормоча под нос, ушла в дальний конец фургона и забралась в гамак. Хо прислушался к темноте. Зрение он потерял не полностью, повар умел различать цветные пятна и контуры предметов, но уже давно перестал полагаться на глаза. Ночь пахла твирью. Хо положил твердую ладонь на лоб мальчику. Его чуткие пальцы разгладили волосы, слипшиеся от пота. Степная людоедка осталась позади, но повар чувствовал присутствие, будто тень Хайлы пряталась в одном из неосвещенных углов фургона. От этих мыслей становилось не по себе. Хо начал тихо напевать кабацкую песню, прихлопывая по колену на каждом похабном куплете.

Свеча в жестянке прогорела наполовину. Глаза Рокуса быстро двигались под веками. Мальчик видел сон.

Рокус брел среди ковылей и стеблей дурмана, касался их кончиками пальцев. Его тело было настолько легким, что его мог развеять налетевший ветер. В волосах проскакивали электрические разряды. Небо над степью было тугим, как барабан. В предгрозовых тучах стучала колотушка нарастающего грома, но дождь не думал начинаться. Это рождало ощущение тревоги. Рокус оглянулся и увидел здание. Во сне он знал, что станция называется «Кольцо». «Как странно», — подумал мальчик. Ведь никакого кольца не было, это была прямая железнодорожная линия на несколько путей, для пассажирских и маневровых составов. Линия соединяла столицу с лесистыми провинциями Раагара.

Станция ещё не была разрушена. Это было приземистое строение из красного кирпича. Над входом возвышалась декоративная башня с часами в латунном ободе, который блестел на солнце. Стрелки показывали пятнадцать минут двенадцатого. Скрипел на ветру орлан с двумя головами — флюгер с символом Империи. Вновь раздался раскат грома, сухой и безрадостный, как ружейный выстрел. Вместе с ним послышался гул, похожий на пчелиный рой. И этот гул приближался.

… Когда Рокус увидел первых всадников, его сердце ухнуло в живот от страха. Это было около пяти десятков загорелых дочерна мужчин и женщин на племенных скакунах. То немногое, что осталось от некогда гордого племени Йени, бывших хозяев Западных пустошей. Лица всадников были сосредоточенными, словно каждый вёл ожесточенный торг с собственной смертью. Впереди остальных скакала юная девушка с раскосыми глазами. Рокус чувствовал кожей их гнев и отчаяние. Отряд направлялся к станции.

Вскоре мальчик увидел преследователей. Больше всего его поразила самоходная гусеничная машина, на которой сидели несколько солдат. Эти пропыленные высохшие фигуры в зелёной униформе походили на оживших мертвецов. Спутанные волосы, грязные лица со впалыми щеками. Один из бойцов на броне навёл чёрный рот пулемёта в спины беглецов и древнее оружие заговорило на отрывистом языке, выплевывая жёлтый огонь. Всадник, который чуть отстал от отряда, упал на загривок лошади, будто невидимый кулак ударил его между лопаток. Лошадь запнулась и с безумным ржанием опрокинулась под гусеницы. Имперская пехота никуда не спешила. Их было втрое больше, чем степняков, и они отлично знали, что исход неизбежен. Так занесенный молоток знает, что вобьет гвоздь в древесную плоть.

Раздался надсадный гудок — это грузовой состав подкатился к перрону и встал железной стеной, отрезая степнякам путь к отступлению. Рокус видел столбы пара, вырвавшиеся из-под колёс локомотива. Он поднёс руку ко лбу и вытер выступивший пот. «Если меня убьют здесь, сумею ли я проснуться?» — подумал мальчик, и решил, что не собирается проверять. Он спрятался в траве за столбом телеграфа.

Хайла приподнялась в стременах:

— Хай-о, Йени кор дарра! Кор ду мортис, дакор ис! Хэй-я!

Крик, казалось, тут же утонул в топоте копыт и выстрелах, но соплеменники её услышали. Отряд слаженно и быстро развернулся по дуге. Пехотинцы не ожидали маневра, они надеялись прижать беглецов к вагонам и перебить, как скот. Йени бросились в атаку.

Всадников от пехоты разделяло полверсты и это расстояние степняки преодолели за несколько минут. Имперцы не успели перегруппироваться. Рокус видел, как конный отряд врезался клином в растянутый строй солдат. Йени рубили из седла наотмашь, орудуя изогнутыми на манер полумесяца саблями. Словно смерч ворвался в имперские ряды. Рокус закрыл уши, чтобы не слышать вопли людей, которых живьем втаптывают в землю. В гуще сражения была Хайла, она умело разила копьём пеших воинов противника. Один из всадников встал на спину лошади и с кличем «кор ду мортис!» перепрыгнул на танк. Пулеметчик обернулся, но опоздал — войн раскроил ему голову, как деревянную колоду.

Остальные солдаты посыпались с брони, не желая разделить участь товарища. Воин бросился к люку и проревел: «Мортис! Дакор ис!». Башня пришла в движение и незадачливого степняка сбросило, как тряпичную куклу. Рокус оглох и почувствовал, как дрогнула земля — это орудие выпустило снаряд. Танкист не успел выполнить верный расчет и часть перрона за спинами степняков утонула в огне и дыму.

В грохоте бойни прорезался крик лошади, насмерть перепуганной выстрелом орудия. Где-то в толчее разорвалась граната, осыпая осколочным дождем бойцов с обеих сторон. Пехотинцы стянули силы на флангах и наконец сумели зайти конному отряду в тыл. Никто из Йени не надеялся покинуть поле боя живым. «Кор ду Мортис, дакор ис». Но куда там ятагану и короткому луку противостоять пулям. Страница в истории народа перевернулась. Оставшиеся в живых имперцы шли по измученной земле и добивали раненых степняков.

Рокус не желал смотреть, но мышцы шеи свело и он не мог повернуть голову. Мальчик прикусил губу и во рту скапливалась горькая, перемешанная с кровью из прокушенной губы слюна. Пехотинцы не желали тратить патроны и расправлялись с дикарями с помощью штыков.

— Смотрите-ка, эта падаль ещё жива! — воскликнул один из солдат, вытаскивая Хайлу за волосы из-под мёртвой лошади.

Принцесса припадала на правую ногу, лицо превратилось в сплошной кровоподтек. Теперь, когда её выбили из седла, стало видно, что она ещё девчонка. Хайла изогнулась и вцепилась зубами в руку солдата, как волчица. Мужчина взвыл и с размаху ударил принцессу по голове свободной рукой. Девушка отлетела на землю, лицо её скривилось, она едва сдерживала слезы.

— Бор дан, дор хор! Дор харра! Дор моргулис! Карра ис ай!

— Что она говорит? — спросил подошедший офицер.

— Солдат, который немного знал язык дикарей, ответил:

— Что-то вроде того, что проклянет навеки каждого, кого видят её глаза. Что боги степи этого не простят. Что она отомстит каждому из нас.

Офицер усмехнулся и раскрыл походный нож:

— Говорит, что проклянет каждого, кого видит? С этим разберемся. Ну-ка, парни, держите крепче эту шлюху!

Хайлу схватили за руки и ноги, растянули на пропитанной кровью земле. Офицер склонился и вспорол ножом полотняную рубаху, откинул в сторону кожаный нагрудник, сжал обнажившуюся девичью грудь. Принцесса продолжала выкрикивать проклятия, тщетно пытаясь вырваться. Лицо насильника с ножом в руке приблизилось и Хайла попыталась укусить мучителя, но офицер успел отдернуть голову.

— Сил тебе не занимать, да? Это хорошо, люблю горячих. Мы не скоро с тобой закончим. Но сначала…

Он проверил лезвие большим пальцем. Нож был острым. Солдаты обступили Хайлу, и мальчик был благодарен хотя бы за то, что ему не придется увидеть пытку. Но через секунду девушка заорала. Мальчик понятия не имел, что люди могут ТАК кричать, даже если им очень больно. Крик этот разорвал барабанные перепонки, перевернул и смешал все внутренности. Хайла кричала. Небо ревело и сворачивалось в нить. Рокус взглянул на руки и увидел, как от них мельчайшими частицами отделяется кожа.

… Мальчик проснулся в раскачивающемся фургоне с воплем на губах. Хо очнулся от полудремы и подхватил Рокуса, прижал его к груди.

— Тише, сынок, тише. Все позади, ты в безопасности.

Но Рокус не слышал повара. Его крики перешли в надсадное рыдание. Он оплакивал принцессу сгинувшего народа, которая стала вечной пленницей станции «Кольцо».

***

Уго встречал рассвет в одиночестве. Лицо его ничего не выражало, он сосредоточенно правил лезвие ножа о полоску кожи. Раз-два, лезвие с сухим шелестом идет вверх, лезвие скользит вниз. Естественное, равномерное движение. Так миллиметр за миллиметром растет трава, так плывут облака по небу. Уго закрыл глаза, но руки продолжали двигаться. Раз-два. Заточка ножа успокаивала. Сквозь закрытые веки силач видел солнце. Раз-два. Прохладный воздух пах догорающим костром. В больших теплых пятнах, похожих на ладони отца, Уго находил покой. Он словно превращался в камень. Последний ветер уходящего лета уносил его воспоминания. Уго затачивал нож. Солнце всходило. Все было на своих местах.

— Много звезд насчитал за ночь? — гаркнула Юна прямо на ухо и хлопнула великана по плечу.


Девушка нарушила движение, нож соскочил и полоснул Уго по большому пальцу.


— Чтоб тебя сожрал земляной червь! Седьмое пекло, Юна! Что ты творишь? Хочешь, чтобы я пальцев лишился?


Гимнастка рассмеялась, как ни в чем не бывало:


— Большой Уго! Уго-Три-Пальца! Вот смеху-то будет! «Вот первый палец, и он означает…», — Юна попыталась скопировать грубый голос силача. — «А вот второй палец… Ой, подождите, у меня пальцы закончились!»


Уго посмотрел на Юну со смесью злобы и нежности. Как на кошку, которая скинула со стола миску с едой. Еда валяется по всему полу, от миски остались черепки, а кошку зашибить жалко.


— Дура ты, Юна, — буркнул он и попытался вытереть кровь о штанину.


— Эй, дай сюда, — Юна подошла и не спрашивая, взяла огромную руку в свои птичьи ладони.


— Ты чего удумала… — изумился Уго, но гимнастка уже засунула кровоточащий палец себе в рот.


Медленно, точно огненный дух пустыни, силач начал наливаться краской. Он выглядел так, будто впервые в бою пропустил удар прямо в голову. Кто-то кашлянул, привлекая к себе внимание, и Уго дернул руку к себе, едва не вырвав Юне передние зубы.


Девушка сплюнула и присела возле костра на корточки. Уго выругался и вытер палец о рубаху. Подошла Мегделла с мальчиком. Рокус дрожал всем телом, несмотря на шерстяную накидку, накинутую на плечи.

— Уго, подкинь дров, ребенку холодно, — попросила жена повара.

Уго покачал головой, нагнулся, пощелкал пальцами перед лицом Рокуса. Мальчик не отреагировал. Он смотрел в одну точку и вздрагивал, будто в этой точке видел нечто мерзкое.

— Холод у него внутри, огонь не поможет. Во всяком случае, не такой, который можно разжечь дровами, — с этими словами Уго отстегнул от пояса фляжку, — раскройте парню рот и придержите его.

Мегделла замешкалась, зато Юна ловко одной рукой схватила Рокуса за волосы, а другой разжала челюсть. Уго щедро влил мальчишке в рот виски. Рокус закашлялся и схватился за живот. Через несколько мгновений все, что парнишка съел днем раньше, вылилось на землю перед его башмаками.

— Что ты сделал с ребенком, бесовское семя? Решил отравить его?

Мегделла кинулась к Уго. Силач примирительно поднял руки:

— Полно тебе, женщина, дочь бесплодной земли! Отрава — не мой метод. Со щенком все будет в порядке, посмотри на него!

Уго оказался прав. Взгляд Рокуса прояснился. Он стоял, согнувшись и уперев ладони в колени, сплевывая под ноги желчь. Вся троица напрягла глаза и уши. Каждый ждал, что скажет парнишка, который вывернулся из когтей смерти. Рокус отдышался и с трудом разогнулся.

— Мы должны вернуться. Вернуться, чтобы освободить ее, — сказал мальчик.
Глава 3
Лучше съешьте земли!
Гелеон ехал неспешной рысью в начале колонны. Лошадь всхрапнула и бывший солдат погладил ее по шее. Им нужно пополнить запасы провизии и питья, если они всерьез вознамерились преодолеть Ведьмин Хребет. Гел подумал, что это одна из самых опасных затей, в которые ему доводилось ввязываться. А побывал он во многих переделках, взять хоть ту же битву у Красного холма. Битву, после которой все пошло наперекосяк. «Будь честен, старик. Наперекосяк все пошло, когда ты позволил выжечь знак ржавой дивизии на предплечье» — подумал клоун и усмехнулся.

Но Берт прав — нельзя вечно колесить по Дуге. Не ровен час, Империя вновь поднимет голову, и тогда болтаться им всем в петле. И все же, переход страшил его. В детстве он слышал сказки про тварей из Черного леса, что растет в предгорьях. И ему не хотелось узнать на своей шкуре, что из этих сказок выдумка, а что нет. Они могли быть уже в Бондуке, если бы не заминка с Принцессой. Неприятности на этом не закончились, на следующий день у одного из фургонов треснула несущая ось и еще сутки ушли на ремонт. «Как будто нас сглазили» — подумал Гел, и мысль эта была неприятной. В его памяти восстали картины из прошлого. Красный холм случился вскоре после того, как он восемнадцать лет назад вытащил задницу Бертольдо из объятий разлагающейся степной красотки. Чем придется поплатиться теперь?

Гелеона нагнал Зоар, ханторийский мастер над огнем. Это был смуглый худой мужчина в чалме, которая уже давно потеряла первоначальный цвет.

— Гелеон, долгих дней тебе и твоему роду.

— Да воссияет Предвечная Матерь над твоим домом, — ответил клоун, в соответствии с Ханторийской традицией.

— Да хранит Ольхонна твой дух от искушений нижнего мира, — с улыбкой продолжил Зоар, но Гелеон остановил его жестом.

— Ближе к делу, дружище. У нас тут не минутка красноречия.

— Зоар поджал губы, нахмурил густые черные брови:

— Мальчишка, с тех пор, как очнулся, твердит, что нам нужно вернуться назад. Разъяснил бы ты ему, что к чему.

Гелеон вздохнул и оглядел степь. История повторялась, за все эти годы для Хайлы не изменилось ровным счетом ничего. И вряд ли изменится через несколько столетий. Зоар явно ждал от него ответа, уперев в Гела взгляд черных глаз.

— Хорошо, мастер над огнем, Зоар несравненный. Твои пламенные речи подожгли мне мозг, — клоун улыбнулся, — поговорю с ним на привале.

Караван двигался вдоль полосы возделываемой земли. На подъездах к Бондуку было несколько ферм, на которых трудились полулюди. Выращивали мелкий картофель и репу. Гелеон посмотрел на десяток горбатых фигур в соломенных шляпах, которые собирали урожай. Произнес, ни к кому не обращаясь:

— Чем они поливают эту мертвую землю, чтобы она давала плод?

Зоар его услышал и поморщился:

— Думается мне, о достойнейший из клоунов, что эта земля настолько привыкла к вкусу крови и пота, что вряд ли примет иное.

Один из крестьян как будто их услышал, разогнулся и стиснул в руках палку, с помощью которой выкапывал клубни. Это был коренастый мужчина с плоским лицом. Маленькие глаза пристально смотрели на разрисованные фургоны. Мужчина покачал массивной головой, точно соглашаясь с какой-то мыслью. К нему подошла женщина, такая же крепко сбитая и плосколицая.

— Чего они так уставились, мой огненный друг? У нас что, жабры выросли, или мы покрылись драконьей чешуей? — спросил Гелеон.

Зоар прищелкнул большим и указательным пальцами, и клоуну на миг показалось, что между ними сверкнул язычок пламени.

— О, рыцарь смеха, разве ты не видишь? Мы, в отличии от них, не сеем и не пожинаем, — Зоар развернулся к крестьянам и проорал во всю мощь легких — Эй, вы! Найдется, чем угостить странствующих артистов?

Гелеон почесал отросшую бороду. Крестьяне один за другим поднимали взгляды и провожали глазами цирковой караван. И, будь он проклят, такие глаза он видел в Харольде, во время народного бунта. Зоар не унимался:

— Эй! Да прольется свет изобилия и сытости на ваши суровые лица! Хороший урожай в этом году?

Гелеон подал лошадь вперед, осмотрелся, прикидывая ситуацию. Чутье подсказывало, что Зоару надо заткнуть рот, пока не стряслось беды.

— Зоар, будь другом, засунь язык в зад. Ты первый раз с нами в гастролях. Не хотелось бы, чтобы …

Закончить Гелеон не успел, потому что твердый, как камень, кусок земли ударил его в висок и едва не выбил из седла. Клоун не видел, чья рука метнула снаряд. Но сомневаться не приходилось, что глазомер у паршивца отличный.

— К седлам! Пригнитесь! — закричал он, обращаясь к людям, что ехали следом.

В круп лошади тут же врезалось несколько комьев и она встала на дыбы. Клоун, что было сил, вцепился в гриву. Ему не улыбалось сломать шею из-за чересчур длинного ханторийского языка. Зоар пришпорил кобылу и поскакал галопом по Северному тракту.

— Сукин сын! — сказал Гелеон, точно сплюнул, развернул лошадь и поскакал в обратном направлении, вдоль вереницы фургонов, — берегите головы! Пригнитесь!

Мимоходом коснулся виска, взглянул на пальцы. Они были испачканы красным. Бывший солдат почувствовал, как закипает злость на ханторийца. Гелеон поймал себя на мысли, что впервые за много лет не прочь почувствовать в руках надежное цевье винтовки. «Перестань, ты дал клятву», — одернул он себя. Грязь продолжала лететь со всех сторон в людей-с-кривых дорог.

— Хотите наш урожай? Лучше поешьте земли! Да, поешьте земли! — кричал плосколицый мужчина. Тот, что первым оторвался от работы. Крестьяне вторили ему смехом.

Гелеон хотел одного — чтобы поскорее закончилось унижение. Потом он доберется до Зоара и втолкует ему, как следует вести себя в Диких землях. Порция сухой грязи досталась каждому, кто не спрятал нос в фургоне.

Кровь из царапины на виске стекала по щеке. Гелеон вновь вспомнил о Хайле. Отчего все идет наперекосяк? Клоун понимал, что глупо винить во всех напастях мертвую принцессу. Но ему хотелось найти крайнего. Того, кто за все ответит. Когда закончился позорный обстрел, Гелеон первым делом нагнал Мастера над огнем, выскочил из седла и ухватился за уздечку кобылы Зоара.

— Спустись, надо поговорить, — сказал он и дернул уздечку на себя.

Кобыла недовольно заржала. Ее хозяин не торопился выполнить просьбу клоуна.

— В чем дело, смешной рыцарь? Или правильно говорить «рыцарь смеха»?

С неожиданным проворством Гелеон взялся за луку седла, второй рукой зацепил широкий пояс Зоара. Через мгновение спесивый ханториец вылетел из седла и покатился по земле. Подбежал Кукиш, бегло взглянул на клоуна и не стал вмешиваться. Карлик предвкушал зрелище.

Зоар поднялся, отряхнул полы халата, сорвал с головы чалму. Сальные черные пряди разметались по плечам. Его рука метнулась к кинжалу в узорчатых ножнах. Он выхватил клинок и наставил изогнутое лезвие на Гелеона. Клоун, сам того не заметив, принял стойку — колени полусогнуты, руки защищают грудь и голову. Зоар картинно поклонился и кинул кинжал к ногам Гелеона, показывая пустые руки.

— В моих родных землях мы чтим стариков, ибо их мудрость дороже золота. Но, как я вижу, здесь стариков есть, чему поучить.

Гелеон понял, что Зоар его подначивает и решил не отвечать. Внезапно ханториец хлопнул в ладоши и выкинул вперед правую руку. Клоун ощутил, будто перед самым лицом распахнулась дверь пылающей топки и невольно прикрыл локтем глаза. И Зоар не упустил этого шанса. Он метко ударил клоуна пяткой в живот, так что старик согнулся, хватая воздух. Следующий удар пришелся в колено. Гелеон охнул и упал. Острая боль пронзила ногу до самого бедра. Карлик, до этого безучастно наблюдавший за избиением, развернулся и засеменил прочь.

— Чтоб тебя черви сожрали, ханторийский выродок, — сквозь зубы произнес клоун.

Зоар возвышался над ним. Мускулистый, молодой, черноволосый. От него буквально исходил жар и ненависть. Старик попытался поднятся и не смог. Мастер над огнем несильно, скорее для острастки пнул Гелеона по ребрам. Старик подтянул колени к животу, опасаясь новых ударов. Зоар наклонился, задрал рукав его рубахи так, что стало видно клеймо. Затрещала ткань. Гелеон попытался вырваться, но Зоар взял его шею в локтевой захват и придвинулся к самому уху.

— А теперь повтори свои нечестивые слова, имперская свинья. Повтори их для меня, и я клянусь Предвечной матерью, что вырежу твой грязный язык. И засуну тебе его в зад, как ты мне советовал. Давай, повтори их!

Гелеон задыхался. Всеми силами он пытался ослабить хватку, но тщетно. Он хотел сказать, что ржавая дивизия Флангорта ушла в землю, а с ней и его прошлое. Что его не было в рядах солдат, когда Империя, еще в годы расцвета, предала огню дворцы и сады Хантора. Он хотел сказать многое, но из глотки вырвался только хрип. Мир стал тускнеть перед его глазами.

… Гром раздался, казалось, в самой голове Гелеона. С его шеи пропала рука Зоара. В воздухе запахло порохом. Гелеон закашлялся, зрение постепенно обрело четкость. Конечно, это был не гром. Это был звук выстрела. Звук, который уже много лет не слышали в этих землях.

Гелеон сел, озираясь по сторонам. Первое, что он увидел, было лицо Зоара. Ханториец стоял на коленях, зажав уши мозолистыми узкими ладонями. В этом лице Гелеон прочел смятение, ненависть … и страх. Мастер над Огнем был напуган, как ребенок. Над ним, верхом на гнедом жеребце, возвышался Бертольдо. И в руке хозяина цирка был старинный револьвер. Из тех, что носили офицеры Имперской армии. Такое оружие передавалось от отца к сыну. Револьвер был направлен в полуденное небо, и на миг Гелеон представил, что сейчас его друга поразит молния. Они поклялись на крови, что не запятнают руки вновь. Не прикоснутся к рукояти, не нажмут на спусковой крючок.

— Встань, Гелеон, сын Элмера из дома Кронуса. И ты встань, Зоар, сын ничьей матери, Мастер над Огнем

Голос черной тени в седле звучал властно. Так, что Гелеон с трудом узнал в нем голос давнего друга. Этот холодный голос убийцы ему довелось слышать в прошлом.

«Пленных не брать! В атаку, ржавые псы! Пленных не брать!» Проклятый Красный холм. «Он пристрелит нас и бросит в кювет, на поживу одичалым псам», — мелькнула мысль в голове клоуна. Зоар поднялся. Гелеон покосился на обидчика и увидел, как трясутся у того колени.

— Он первый начал драку! Я пальцем его не тронул. Старик подскочил ко мне, точно в него вселился бес! — принялся оправдываться Зоар, потрясая кулаками и устремляя глаза к небу.

Гелеон стоял, опустив голову и внимательно разглядывал пыльные сапоги. Он молчал. Взгляд его упал на кривой кинжал и чалму. Припадая на ногу, клоун подобрал с земли вещи Зоара и протянул их, стараясь смотреть ханторийцу в глаза:

— Возьми, ты обронил.

Зоар вырвал вещи и прижал к груди:

— Синьор Бертольдо, не знаю, что нашло на старого спесивца, будто небеса его разума прохудились, и…

— Довольно, Зоар. Я слышал достаточно, — прервал его хозяин циркового каравана.

Бертольдо посмотрел на Гелеона, потом перевел взгляд на ханторийца. Револьвер оставался в его руке. И хоть дуло теперь смотрело в землю, Гелеон хорошо знал, что с годами реакция у Степного волка осталась прежней.

— Гелеон, это правда? Ты начал драку первым?

Клоун взглянул на черную тень. Бертольдо встал против солнца и его лица нельзя было разглядеть. Колено отозвалось саднящей болью. Старик понял, что эта боль не даст уснуть этой ночью. А быть может, и следующей тоже.

— Да, мой господин. Зоар все говорит верно, это я первым начал драку.

Бертольдо убрал древнее оружие в кобуру. Вечером он положит револьвер в шкатулку из сандалового дерева и запрет тем ключом, что всегда носит на шее. А потом всю ночь будет молиться Малым богам и Предвечной Матери, умоляя простить его за нарушенную клятву. Но сейчас надо принять решение.

— Гелеон, сын Элмера! Люди с кривых дорог — братья. Мы делим хлеб и прикрываем спины друг друга в случае опасности. Мы выходим в круг, чтобы радовать сердца зрителей своим искусством.

Зоар усмехнулся и принялся наматывать чалму. Бертольдо обратился к нему:

— Зоар, сын ничьей матери. Если ты хочешь стать частью цирка, тебе следует научиться сдержанности.

Глаза ханторийца вновь гневно вспыхнули и он уже готов был дать отповедь, но Бертольдо соскочил с лошади и махнул рукой:

— Сейчас не время для распрей. Гелеон! Ты будешь чистить зверинец до тех пор, пока мы не дадим последнее представление в сезоне.

Клоун склонил голову, пряча улыбку. Ему в радость будет помочь Рокусу, и Бертольдо это хорошо знал. Ханториец горделиво выпрямил спину и уже собрался вскочить на лошадь, но Бертольдо его придержал за плечо:

— Погоди, мастер над огнем! Ты будешь расклеивать афиши по всему городу, когда мы прибудем в Бондук.

Зоар открыл было рот, собираясь сказать, что в том городе две улицы да одна площадь, и в афишах нет никакого проку, но быстро одумался. Порой он умел шевелить мозгами. Клоун потер ушибленное колено. В одном Зоар был прав — следовало поговорить с мальчиком и рассказать все, что он знал о Спящей принцессе.

Цирк синьора Бертольдо двинулся дальше по Северному тракту, вдоль руин и покинутых селений. Никто из людей с кривых дорог не подозревал, что эти гастроли для многих станут последними.

***
Милашка сидела на заднике фургона и через откинутый полог с опаской смотрела назад. Туда, где остались скупые крестьянские поля. Временами она быстро утирала маленький нос рукавом. Слезы скатывались в густую шелковистую бороду. Ей никак не удавалось взять в толк, отчего люди такие злые. Они не сделали этим трудягам ничего плохого. В каждом городе цирк давал представление. Люди встречали их с радостью, но некоторые относились к циркачам с опаской и за глаза называли «кривыми».

Ходили слухи, будто циркачи воруют детей и воспитывают их, как рабов. Чтобы те выполняли на арене смертельные трюки. Шептались даже, что сам Рогатый Владыка делится с «кривыми» черной силой. Горожане ждали цирк, точно приход Праздника жатвы. Те же люди боялись их и пугали мальчишек и девчонок Черным клоуном. «Если будете непослушными, придет Черный клоун и заберет вас в свой мешок, а потом съест на обед».

Руки женщины сплетали фенечку. Каждый раз она заплетали нити в защитный узор, которому научила ее мать. Она вплетёт конский волос и прочитает молитву. А потом завяжет фенечку на ветке сухого дерева Каори. На удачу, чтобы Бог Колеи был милостив к их бродячему племени. Порой ей казалось, что удача — это все, что у них есть.
Глава 4
Когда мир сдвинулся

Рокус сделал мячики из обрывков ткани и мелкого степного песка. Гелеон обещал научить его жонглировать ими, но не показывался с тех пор, как крестьяне закидали цирк сухой грязью. Поэтому Рокус играл с Бартом. Мальчик кидал мяч еноту, тот бежал за ним, брал в маленькие лапы и внимательно рассматривал. Енот раздумывал, стоит ли отдать мяч или оставить себе. Наконец, Барт брал мяч в зубы и приносил обратно — тогда все повторялось. Рокус действовал машинально, мысли его были далеко.

«Поешь что-нибудь, приятель. Поверь мне, аппетит приходит во время еды» — говорил ему Хо, но впервые со дня побега кусок не лез в горло. Рокус чувствовал опустошенность и смятение. Нельзя сказать, что он вырос в пряничном домике. Рокус видел немало скверного — например, когда он с Уормом отправился в Мусорные кучи и его друг наступил на желтую гремучку.

Эти змейки кого угодно могли довести до безумия — их яд причинял невероятные мучения. Лодыжка Уорма распухла и стала похожа на гнилую рыбину. Два часа Рокус тащил его на себе в лазарет приюта. А затем три с половиной недели друг не вставал с постели, никого не узнавал, постоянно кричал и просил пить. Уорм выздоровел, но вернулся из-за ширмы не таким, как раньше. Будто там, в темноте беспамятства, неведомая тварь откусила ему изрядную часть мозга. Уорм после болезни так и не узнал Рокуса.

Но даже это не могло сравниться с тем, что мальчик увидел на станции «Кольцо». События бойни и сцена изнасилования раз за разом прокручивалась у него в голове, и с каждым разом становилось только хуже. С детства его учили, что Империя Харольда охраняет сон и покой жителей Дуги. Он вспомнил восковые лица солдат с безумными, налитыми кровью глазами. И решил, что такой Империи не доверил бы охранять и кучу навоза.

Цирк встал на ночевку, до Бондука оставалось три дня пути. Рокус сидел возле зверинца, привалившись плечом к колесу. Мимо прошла Юна, даже не обернувшись в его сторону, и сердце Рокуса забилось сильнее — такая она была красивая. Она будто плыла в густом степном воздухе, как узкая ладья. Мальчик прикрыл глаза и попытался отвлечься на мысли о приюте. Интересно, ищет ли его Альба? Или на пропавшего ребенка давно махнули рукой? Рокус ощутил, как чувство вины влилось в и без того переполненный кубок его эмоций. Кто-то подошел и хлопнул его по плечу.


— Привет, малыш. Долгий был день, верно?


Рокус открыл глаза и увидел Гелеона, который присел рядом на корточки. Выглядел старый клоун так, будто попал под камнепад и чудом выбрался. Закатный свет превращал его седую голову в факел и загорелое лицо казалось еще более темным. Рокус кивнул, и бросил еноту мячик, но Гелеон изловчился и поймал его в полете:


— Дай-ка мне еще два таких, и я покажу, что с ними делать.

Рокус нерешительно улыбнулся, залез за пазуху и протянул клоуну оставшиеся мячи для жонглирования. Гелеон взвесил каждый в ладони, качнул подбородком:

— Не годится, приятель. Запомни, мячи должны быть одинаковыми по весу. Но сейчас мы это исправим.

Рокус видел, как Гелеон зацепил узел на одном мешочке, попытался развязать, но только затянул туже.

— Дайте мне, — сказал мальчик, — у меня хорошо получается развязывать.

— Слышал я историю про одного полководца, который тоже был мастером по части развязывания, — усмехнулся старый клоун.

Мальчик взглянул прямо в жесткое, изборожденное морщинами лицо:

— Вы ведь один из них, верно? Из Имперских солдат?

Гелеон вздохнул, похлопал себя по карманам в поисках трубки. Парень оказался сообразительнее, чем он ожидал. Такого вопроса он не ожидал. По крайней мере, не так скоро.

— Да, малыш. Я был одним из них, пока не стоптал свои железные сапоги.

— Вы носили броню на ногах? — удивился Рокус.

Гелеон сделал жест рукой, показывая, что не стоит воспринимать все его слова буквально. Принюхался к трубке, которую собирался раскурить. Клоуну показалось, что ее пропахшее дымом нутро отдает кровавой горечью. Она пахнет прошлыми днями, — подумал он.

Мальчик смотрел на уходящий в ночь Северный тракт и зажигающиеся звезды над грудью степи. Гелеон думал, с чего бы начать. Наконец, он сказал:

Хватай негодника, пора запереть его в клетку. Я расскажу тебе все, что знаю про Хайлу. Но я и слова не скажу, пока не увижу, что ты съел миску похлебки.

Рокус недоверчиво посмотрел на него:

— Большой Уго говорит, еду надо заслужить, а я за сегодня не сделал ничего полезного.

Клоун нахмурился:

— Великан по-своему прав, но даже у него не хватило духу сунуться в гости к Хайле, чтобы спасти твою шкуру. Пойдем со мной.

Вместе они подошли к общему костру. Возле были раскиданы одеяла и попоны. Люди сидели, смеялись, ели дымную похлебку из грубых деревянных чаш. События минувшего дня обсуждали, но без страха или обиды. Циркачи быстро отходят от невзгод, иначе в их бродячей жизни было бы слишком много соли. Из рук в руки передавали бурдюк с вином. Забывшись, Гелеон наступил на правую ногу и скривился от боли. Чтобы не упасть, ему пришлось схватиться за плечо мальчишки.

— Господин Гелеон, с вами все в порядке? — спросил Рокус

— Бывало и лучше, малыш. Но, видит Предвечная матерь, бывало и хуже. Хочешь солдатскую шутку? Дела идут не так уж плохо, если у тебя на месте все конечности.

Рокус не улыбнулся. Клоун окликнул Мегделлу, которая стояла у закопченного котла.

— Мег, лапушка, долгих тебе дней! Найдется ли еда для двух бродяг?

Мегделла налила старику и мальчику похлебку, сдвинула брови на переносице:

— Бертольдо отправил Зоара на самой быстрой лошади в Бондук, чтобы он все подготовил к нашему приезду. Как считаешь, он верно поступил?

Гелеон взъерошил мальчику волосы и принял из рук кухарки миску:

— Лапушка, сейчас я пытаюсь не развалиться на части. Не мне ставить под сомнения решения синьора Бертольдо. Ханториец вымотается в дороге и растеряет большую часть спеси.

Мегделла покачала головой:

— Или пропадет с самой быстрой лошадью и деньгами в неизвестном направлении.

Старик усмехнулся и кивком указал Рокусу на свободное место недалеко от огня:

— Садись, малыш. Ты должен выполнить свою часть сделки.

Рокус не чувствовал аппетита, но когда принялся за еду, сам не заметил, как справился со своей порцией. В руках Гелеона оказался бурдюк. Он сделал несколько долгих глотков:

— Мне было двадцать пять зим, когда ко мне пришли имперские рекруты. Меня определили в дивизию Флангорта и отправили на Западную пустошь, где начали бесследно пропадать люди. Это случилось спустя год после той бойни, которую ты видел в своем сне, — осипшим голосом он добавил, — дома у меня осталась жена и две дочки.
***

В те времена кровопролитная и затянувшаяся экспансия Империи начала сходить на нет. Подняли головы бароны мятежного Хантора и на Дуге было неспокойно. Война вытянула из страны все жилы. В столице у Южного моря никак не могли оправиться после «экспериментального запуска», который оставил после себя выжженную радиоактивную пустыню. Мир быстро катился ко всем чертям.

Я работал врачом в детском отделении, в местечке под названием Лунный покой. Это поселение в предместьях столицы Харольда. Помню, что сидел в кабинете после утреннего приема и пытался настроить радиостанцию, но не мог поймать ничего, кроме «белого шума». В дверь вошли без стука. Эти ублюдки всегда входят без стука.

У старшего рекрута над губой едва начал пробиваться пух, вряд ли ему минуло восемнадцать зим. Револьверы им не были положены по чину, вместо них у юнцов на поясе висели дубинки со свинцовым наконечником. И по налитым кровью глазам я видел, что им не придется дважды давать повод.

О программе «Берсерк» я узнал позже, когда меня вместе с десятком бедолаг усадили в вагон и отправили на запад. А тогда я был просто сбит с толку и напуган. Дурак, до последнего верил, что Империя может прийти в гости к кому угодно. Но не к Гелеону, детскому врачу из деревушки Лунный покой. Сказал им, что мне нужно попрощаться с женой, но помню это смутно, будто кто-то говорил вместо меня. Трещало и давилось помехами радио. Тогда еще никто не знал, что это навсегда.

По официальной версии, нас отправили в Пустошь, чтобы найти и согнать остатки табунщиков в резервации. Это звучало как «парни, соберите все иголки в стоге сена и сделайте это до захода солнца». Очередная причуда Императора, который окончательно спятил. Справедливости ради стоит заметить, что в те времена можно было лишиться языка за подобные высказывания. Поэтому никто из нас не задавал вопросов.

Примерно в дне пути до границы Пустоши лопнул рельс и мы пошли пешком. Тогда командир подразделения начал давать нам с едой красные таблетки «от усталости». Смесь бензедрина и мета. Таблетки я клал под язык и незаметно сплевывал. Это и была знаменитая программа «Берсерк». Большинство солдат постоянно были под влиянием этого зелья.

Когда мы присоединились к дивизии Флангорта, я узнал, что кроме официальной версии есть другая. В степи стали бесследно пропадать люди. Светлые головы, которые отсиживались за бетонным минаретом столицы, хотели, чтобы мы в этом разобрались. На меня взвалили обязанности полевого доктора. Целыми днями я вправлял челюсти и бинтовал разбитые головы — побочные эффекты программы «Берсерк». Дивизия Флангорта напоминала свору капризных детей, оставленных без присмотра под палящим степным солнцем.

Чтобы занять солдат, командир гонял отряды в рейды. Те, что оставались в лагере, от зари и до ночи строили никому не нужные укрепления и копали окопы. Порой мне казалось, что мы участвуем в безумной пьесе. Из тех, что еще в начале войны ставили столичные драматурги. Но большую часть времени я старался ни о чем не думать. Это получалось плохо, в мыслях я возвращался к семье. Они снились мне каждую ночь. Теперь я понимаю, что, возможно, только это позволило мне остаться в живых.

Из рейдов возвращались не все. Хуже того, солдаты уходили прямо из лагеря. Я сам видел, как парень, едва ли намного старше тебя, вышел из палатки и растворился в ночи. Клянусь Предвечной Матерью и именем своего отца! Его глаза были закрыты. Он ходил во сне.

В неделю пропадало три-четыре человека. Флангорт признал их дезертирами и ужесточил дисциплину. Выставил двойные караулы. Как ты думаешь, к чему это привело? Верно, малыш, люди начали исчезать прямо с постов. Так продолжалось, пока один из отрядов не вернулся с «уловом». Это был оборванный старик, последний из шаманов табунщиков. И допросить его выпало мне.

Еще в университетские годы, кроме медицины я интересовался языками. Мне нравились все эти йенские «ррр» и «шшш». Я называл это «змеиным наречием». В тот день, незадолго до заката, меня вызвали в шатер Флангорта. При командире имелся толмач, но две головы лучше, не правда ли? Особенно, если речь не об ядерных мутантах.

Шаман выглядел, как запеченная картофелина, такой же загорелый и сморщенный. На его лице жили только глаза, и они пугали меня до желудочных колик. Шаман рассказал нам правду. Про то, что все мы прокляты.

…Гелеон прервался, чтобы глотнуть еще вина. Люди цирка пели и танцевали, будто не чувствовали, что земля под их ногами пропитана кровью до корней. «Рожденные под небом», так они себя называли. Юна начала репетировать танец с лентами. Остальные подбадривали ее, ритмично хлопая в ладоши. Как хорошо ему было здесь, у огня, в окружении друзей. Даже тупая боль в колене отступила. Рокус посмотрел вопросительно и старый клоун понял, что у него нет права на молчание. Он должен закончить рассказ. По крайней мере, его часть

Шаман рассказал, что видел День Крови, когда был в теле орла. Видел, как храбро сражались войны его племени и как они пали. Он видел, как солдаты надругались над Хайлой и изуродовали ее, оставив умирать на поле брани. Когда имперцы ушли, не удостоив тела врагов погребением, шаман спустился с неба и пал на колени перед принцессой. Он готов был помочь ей перейти в мир духов по Зеркальному мосту. Но последнее желание Хайлы было другим.

Принцесса не спешила покидать мир людей, она страстно желала отмщения. Она хотела пожрать сердца своих врагов. Шаман не мог противиться ее слову. Он провел обряд погребения, но в обратном порядке. Так Хайла стала проклятьем Западной Пустоши.

— Что было дальше? — спросил Рокус.


— Дальше Флангорт не поверил ни единому слову шамана. И отправил Бертольдо, меня и еще нескольких парней на станцию «Кольцо», чтобы мы принесли голову принцессы и прервали лживые слухи. Но это совсем другая история.


Гелеон вздохнул. Само это поручение для них звучало, как бред сумасшедшего — найти тело принцессы, которую никто из них в жизни не видел, среди сотен других тел. Сейчас старик понимал, что это был не приказ, а именно бред. Как и все, чем они тогда занимались.


Гелеон не стал рассказывать, что было дальше, потому что в этой истории ему нечем было гордиться. Он молчал про Красный Холм и дезертиров, которых расстреливали без суда и следствия. Не стал говорить мальчику про судьбу шамана. Флангорт решил, что повесить беднягу на собственных кишках — то, что нужно солдатам для поднятия боевого духа. Солдатам, многие из которых были в Пустоши не по своей воле.

— А ваша семья? Что стало с ними? — спросил Рокус.

— Я предал Империю, бросил оружие и бежал из армии. Если бы я вернулся к семье, меня бы убили, а родных продали в работный дом. А так я — всего лишь еще одно имя в длинном списке пропавших без вести. Теперь ты знаешь правду, малыш. Мы ничем не сможем помочь Хайле.

Рокус какое-то время молчал, переваривая информацию. Наконец он сказал:

— Господин Гелеон?

— Что такое, малыш?

— Не называйте меня так больше. Никогда.

С этими словами мальчик поднялся и отправился к своему фургону. Гелеон проводил его взглядом и подкинул в костер сухую ветку. Она щелкнула в огне, как ружейный затвор.
***

Бертольдо открыл ящик из сандалового дерева и взвесил оружие в руке. Револьвер внушал надежность. На мгновение хозяин цирка заколебался — стоит ли ему возвращать его в темницу? Он откинул барабан и пересчитал оставшиеся патроны. Две ячейки из шести были пусты. Берт пошарил в ящике, нашел запасные патроны и вставил их в барабан. Он не мог ручаться, что эти не дадут осечки. «Но я же не собираюсь пускать его снова в дело, верно? Так что какая разница», — подумал Берт и почувствовал внутреннюю дрожь. Ему хотелось пустить его снова в дело. Рукоятка с ребристой накладкой казалась настолько привычной, что какая-то его часть пребывала в недоумении — зачем он столько лет прятал пистолет?

Оставшийся «беспризорным» патрон он положил в нагрудный карман рубахи и хлопнул по нему ладонью. «Никчемыш» — подумал Берт. Как учили в дивизии — один патрон солдат должен придержать для себя. Бертольдо не сомневался, что только он носил огнестрел на многие километры вокруг. У фермеров с Дуги были винтовки, но они годились лишь на то, чтобы выкапывать картофель прикладом.

«А ведь я мог пристрелить того парня», — подумал Берт, — «Я видел, как мой друг лежит в пыли и был готов пустить пулю в Зоара». Если быть честным с собой, его темная половина на несколько мгновений желала убийства. Он представил, как пуля сорок пятого калибра врезалась бы в лицо ханторийца и смяла его черты, превратив в кровавую маску. С отвращением, будто держал в руке одного из пауков-пустынников, Бертольдо едва ли не стряхнул оружие в ящик. Он снял с шеи латунный ключ и трижды повернул его в замочной скважине.

— Предвечная мать и сын ее, могучий Ольхонна, смилуйтесь надо мной и простите меня. Пусть этот ящик станет могилой для орудия смерти. Клянусь впредь никогда не осквернять руки, прикасаясь к револьверу. Отныне так, да будет вовеки.


Бертольдо с удивлением смахнул пот со лба. Теперь, когда огнестрел был заперт на ключ, он чувствовал себя лучше. Впереди ждал трудный путь — ему предстояло провести Цирк через Ведьмин хребет, куда Империя Харольда не сумеет протянуть костлявые пальцы. «На этот раз у меня получится. Я смогу их всех спасти», — пробормотал он, забираясь в гамак. Из кармана Хозяин цирка достал две тяжелые серебряные монеты и положил на глаза. Он и сам не смог бы объяснить, но с монетами он засыпал быстрее. Будто всегда держал плату для Подземного Бога при себе. В глубине души Бертольдо знал, что нарушит клятву. Как нарушал ее уже не раз.
Глава 5
Большой Джус

Джус был из тех парней, кого называют «большим». Он был высоким, но сутулым. И со своими сильными и чересчур длинными руками походил на гориллу. Но «большим» Джуса называли не из-за размеров. Со своей бандой он в течение нескольких лет подмял поставки пресной воды из источника предгорьях и продавал ее в городе втридорога. Настойки твирь-травы, грабежи, незаконная торговля элементами ЭЛ-240. Большой Джус строил карьеру в Бондуке, на краю мира. В этой глуши никто не верил в Империю Харольда. Здесь царили свои законы. И во многом Большой Джус решал, что правильно для города, а что нет.

— Твою мать, человек Иисус на сломанной повозке, — сказал Джус, глядя на афишу, которая красовалась на публичном столбе возле здания Ратуши.


С афиши на него смотрел жизнерадостный человек в высоком цилиндре, восседающий на Фельгийском тигре. «Не-па-дро-жа-емый цырк Бир-тол-до», — по складам произнес Джус и смачно сплюнул. Видал он таких размалеванных на Рудниках, когда отбывал срок подростком. На его счастье, в те годы Империи понадобилось свежее мясо и всех заключенных отправили на фронт. Для многих это был билет в один конец, но только не для Большого Джуса. Он жалел, что ввязался в эту заваруху, когда война уже выродилась в перебрасывание дерьмом. Но Джус все же успел показать себя, прежде чем осесть в Бондуке. Да, сэр, показал себя, как надо. Спросите у тех, кому он скормил их собственные гениталии.


Он протянул пятерню с грязными пожелтевшими ногтями и рванул край афиши. Приклеена она была добротно, так что оторвалась лишь наполовину, оставив фигляра на тигре без головы. Джус ухмыльнулся, посмотрев на творение своих рук. Результат ему понравился. Он смял лист, бросил под ноги и расстегнул ширинку. Сосредоточился, вперив взгляд близко посаженных глаз прямо перед собой и, наконец, испустил струю вонючей мочи. Завершив дело, Джус вытер ладони о засаленные джинсы. Он был не в духе с утра. Эта бестолочь, Лора, эта мелкая шлюшка стала думать о себе слишком много. Решила, что у нее есть право голоса. Но сейчас он чувствовал себя гораздо лучше, будто сделал нечто действительно важное. «Надо расспросить Буна насчет этой хренотени, — решил Джус, — старый козел всегда в курсе».

И пошел, переваливаясь и выставив вперед покатый лоб, в Последний Койн — второе по популярности заведение в Бондуке после Светлого Дома, где каждое воскресное утро пастор, раздери его задницу на куски, Аорон заливал кисель своих нравоучений в уши прихожан.

Бун в накрахмаленной рубахе, застегнутой на все пуговицы, стоял на пивных кранах. Увидев Джуса, он кисло улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Джус перевел как «ты ведь не создашь мне неприятности, верно?». На стене, прямо над плешивым затылком Буна, висел огромный мушкетон времен Первого похода. Эта штука должна была устрашать выпивох, но Джус мог поставить на спор правую руку, что старина Бун пердит громче, чем стреляет эта развалина.

— Долгих Вам дней, господин Джус! — приветствовал Бун, поглядывая на него с ноткой снисхождения. Козел знал, что свою месячную плату в общий котел он уже внес и беспокоится ему не о чем.

— И тебе не сдохнуть, Бун. Иначе кто нас всех обслужит? — обратился Джус к полутемному залу, где за столиком играли в кости несколько завсегдатаев. В ответ послышались одобрительные смешки.

— Что будете пить сегодня? — как ни в чем не бывало, спросил Бун, и Джус обратил внимание, как тот потирает одну руку другой.

«Нервничает. Так-то лучше. Пусть не забывает, где его место», — подумал Джус, усаживаясь на высокий стул. Помолчал, заставляя бармена заглядывать в его красное лицо. Вентилятор с сухим треском подгонял дымный воздух широкими лопастями. Молчание прервал новый посетитель, который подлетел к стойке, будто песчаный смерч:

— Двойная твирь, живо! Мне и Большому Джу! Живо-живо-живо! — после чего Бун, с видимым облегчением, развернулся к полкам с бутылками.

Ван был на винте, это Джус слышал по взволнованному голосу, который временами срывался на фальцет. Парень оставался в солнцезащитных очках, несмотря на полумрак внутри. Потому что свет царапает ему глаза, — подумал Джус, а сам хлопнул приятеля по плечу:

— Ты слышал, что сказал Ван? Не заставляй его повторять, а не то он поперхнется собственным языком!

Ван истерически засмеялся, ударяя ладонью по стойке. Бун неуверенно улыбнулся, машинально смешивая для посетителей коктейль.

— За счет заведения! — бармен поставил перед ними два выщербленных стакана с мутно-зеленым содержимым.

— Бун, старина, не думаешь же ты, что я какой-нибудь жалкий гроу? Что у меня нет лишнего койна, чтобы заплатить за выпивку?

Бармен смутился и перестал улыбаться, кровь прилила к его мясистому лицу. Слышно было, как чья-то рука кинула игральную кость на стол. Джус достал кошель и положил на стойку несколько монет:

— Возьми и не позорь меня! И поставь выпивку за мой счет этим бездельникам! Сегодня Джус угощает!

Компания игроков за столом рассыпалась в благодарностях — «спасибо, Джус!», «следующий раз выпивка с нас!», «нормальный мужик этот Джус, я всегда говорил!». Тощий мужчина с оттопыренными ушами даже захлопал в ладоши. Джус ухмыльнулся, показывая гнилые зубы. Он знал, что иногда надо погладить по шерстке, на одном страхе далеко не уедешь. Джус нашел взглядом поломоя, мальчишку лет восьми, который протирал пустующие столы.

— Эй, сопля, подойди-ка сюда! Подойди, не бойся!

Мальчик мельком взглянул на Буна и тот едва заметно кивнул. Осторожно, будто держал в руках ядовитую змею, он положил тряпку и подошел к Джусу, стараясь не заглядывать тому в глаза.

— Да посмотри ты на меня, сопля! — Джус кинул мальчишке шекель, тот постарался поймать его, но мелкая монета отскочила и упала под стойку. Поломой юркнул следом, — ну ты и растяпа, сопля! Как Бун еще не пустил тебя на рагу?

Ван поперхнулся и твирный настой фонтаном хлынул на рубашку Буна. Увидев это, он чуть не свалился со стула: «сопля в рагу! сопля в рагу, смекаешь, старичок?». Бармен с болью взгянул на бурое пятно, расплывающиеся по белой ткани. Было ясно, что рубашка непоправимо испорчена.

— Сопля, скорми этот шекель замыкалке! Мы же в культурном заведении, раздери тебя на куски! Верно я говорю?

Мальчик подошел к старинному красному автомату, который местные называли замыкалкой. Нередко случалось так, что внутри него что-то замыкало и несколько нот повторялись снова и снова. Замыкалка была одной из немногих вещей, которые остались в Бондуке с прежних времен. Поломой кинул в щель монетку, автомат мигнул лампами и ожил.

Пришел в движение музыкальный цилиндр. Из динамика зазвучала знакомая всем мелодия, «я помню небо в стальных переливах…». Джус сделал большой глоток твирного пойла и прикрыл веки. Один из игроков победно вскрикнул: «Глаза змеи! Вы видели, я выкинул глаза змеи!». Бун, который тщетно пытался оттереть пятно полотенцем, почти поверил в то, что больше ничего скверного за этот вечер больше не случится. Но он ошибся.
***

Публика постепенно прибывала. Бун накинул поверх рубашки мясницкий фартук, чтобы прикрыть пятно и на время забыл о Джусе. Надо было успеть обслужить работяг, которые возвращались с полей. Близился День Урожая и жители Бондука ждали его с нетерпением.


— Бун, старичок, расскажи-ка мне вот что, — обратился Джус к бармену, — что такое «Цы-рк Бир-тол-до»?


Бармен вздрогнул и едва не выронил бокал с пивом. Он знал, что Джус приканчивал уже третий стакан твири. Но взгляд у него не становился мутным, как у прочих. Наоборот, глаза Джуса стали хитрыми, как у сорванца, который замыслил пакость, но еще не знает наверняка, какую именно. Он искал этими беспокойными глазами возможность, и меньше всего на свете Буну хотелось становиться такой возможностью. Бун протянул бокал пива фермеру и ответил, стараясь, чтобы голос его звучал небрежно:


— Ааа, это развлечения для женщин и несмышленых детей. На Ярмарку Урожая приедут клоуны, уродцы и заклинатели огня. Шарлатаны и язычники, но народ их жалует. Вряд ли у такого занятого человека, как вы, найдется время на подобную ерунду.


— Ты моим временем не распоряжайся. А то я возьму и распре… распру… короче, сделаю так, что твое время резко сократиться. Усек, старичок?


Бун кивнул, а Джус опрокинул в глотку содержимое стакана одним залпом. Его тряхнуло, кровь резко прилила к лицу. «Человек Иисус и вся его свора, не к добру это. Потрохами чую, не к добру», — подумал Бун и сделал несколько шагов назад, точно опасаясь, что Большой Джус может взорваться, как бочонок с порохом.


— Бун, старичок, не нравятся мне эти размалеванные. Знаешь, как поступали с такими на Рудниках? — не дождавшись ответа, Джус возвысил голос, — мы здесь, в Бондуке, гнем спины от рассвета и до заката, а эти дармоеды, раздери их на куски, только и знают, что кататься из города в город и показывать фокусы! — он сплюнул зеленую от твири слюну на пол и ударил кулаком о стойку. Бармен опустил глаза.


Что-то в словах грубияна затронуло Буна. Он не хотел признаваться в этом, но отчасти был согласен с Джусом. Как и многие в зале. Бун почувствовал, как воздух сгустился. Именно тогда в «Последний Койн» заглянула Сулла, новенькая кукла Матушки Гусыни. И более неудачный момент она просто не могла выбрать. Замыкалка заиграла «Песню спелого винограда». Уже в десятый раз за вечер.


Сулла была полной смуглокожей проституткой, с большим улыбчивым ртом и тяжелыми медными кольцами в ушах. Она обвела томным взглядом разношерстную публику и приблизилась к компании мужчин, которые занимались рукоборьем.

— Эй, храбрецы, как насчет сладкого приза для победителя? — спросила она, не прекращая пережевывать твирную жвачку, от которой ее пухлые губы приобрели зеленоватый оттенок, — я знаю, чего хотят мальчики! Ставлю задницу, что умею многое из того, что вашим женушкам даже не снилось!

Мужчины засмеялись, кто-то из присутствующих звонко шлепнул Суллу по объемному заду. Она тоже захохотала и приобняла шутника:

— Десять шекелей скидки за дерзость, мой дорогой! Хорошее предложение, не так ли? Сегодня у моей киски большая распродажа! — она оглянулась, — Ну, кто еще смелый?

Беспокойный, налитый кровью взгляд Джуса натолкнулся на Суллу, и на его лбу залегла глубокая складка. Он рывком поднялся и отер тыльной стороной ладони рот. Барный стул, не удержавшись, с грохотом упал. Мужчины и немногие женщины обернулись в его сторону. Джус направился прямо к Сулле:

— Деточка, отойди от этих честных людей. Неужто Матушка, раздери ее зад на куски, сама отправила тебя, чтобы ты сбивала достойных мужчин с истинного пути? Неужто она решила, что теперь весь Бондук — ее бордель?

Джус сцепил зубы и добавил, но уже про себя «Или эта соска решила, что ее девки могут гулять на моей территории и не платить при этом ни койна».

Сулла подобрала юбки и начала пятиться к выходу. Джус заложил пальцы в рот и свистнул. В дверях уже стоял Ван, и рука его лежала на рукояти столярного молотка, который он повсюду таскал в ременной петле.

— Джус, сэр, никаких проблем. Я сама пришла, и я уже ухожу.

Джус рассмеялся хриплым лающим смехом и воздел руки, точно пастор Аарон в Светлом доме. Только его церковью был «Последний Койн», а его паствой был кабацкий сброд. И эти люди ждали развлечения. Большой Джус не мог их разочаровать:

— Слушайте меня, слушайте! Честные люди Бондука! — все головы обернулись к нему. Сулла затравленно оглядывалась, желая провалиться сквозь дощатый пол, — эта женщина! Порочная женщина! — он направил заскорузлый палец на проститутку, — эта порочная женщина пришла искушать нас! Пришла забрать деньги, заработанные честным трудом! Пришла отнять то немногое, что у нас есть!

Тощий мужчина, который ранее аплодировал Джусу, выступил вперед и плюнул Сулле в лицо:

— Шлюха! Грязная потаскуха! — крикнул он неожиданно высоким голосом. Тотчас следом полетели проклятья и объедки.

Мадам Мот, дородная хозяйка мясной лавки, вцепилась в волосы Суллы и принялась рвать и таскать. Сулла взвыла:

— Отпустите! Отпустите меня! Седьмое пекло, что я вам сделала?

Джус, насладившись видом дерущихся женщин, добродушно сказал:

— Полно вам, мадам Мот! Не марайте руки! — двое крепких фермеров едва смогли оттащить разьяренную мадам от проститутки. Сулла сидела на коленях. Один глаз у нее уже начал заплывать, на щеке от уха и до скулы тянулась царапина. Сулла плакала некрасиво и шумно, размазывая по лицу остатки макияжа.

Джус наклонился, стараясь не потерять равновесие:

— Отпустить тебя? Ты хочешь, чтобы мы тебя отпустили? — Сулла судорожно кивнула, и Джус ответил — Хорошо! Вставай, деточка! Ты можешь идти.

Проститутка тяжело поднялась на ноги и вновь оглядела зал. В ее глазах не было больше томной поволоки. Джус отметил, что так же на него смотрели коровы перед забоем, если мадам Мот просила вышибить им мозги.

— Правда, Джус, сэр? Я никогда больше, клянусь… Я, я… — Сулла вновь начала всхлипывать.

В глазах ее появилась надежда. Стараясь не подвернуть ноги на каблуках, Сулла поспешила к выходу, пока мучитель не передумал. Она уже преодолела половину пути, когда Джус окликнул ее:

— Деточка, конечно, ты можешь идти. Но сначала сделай одну вещь. Для такой особы, как ты, это сущий пустяк, — он запустил руку за пазуху и вытащил кошель, — ты ведь за этим сюда пришла, верно? Не думаю, что Гусыня обрадуется, если ты вернешься с пустыми руками, — он бросил койн к ногам Суллы.

Публика с интересом наблюдала за тем, что будет делать Джус дальше. Даже Ван, который знал его давно, не мог сказать, что у него на уме. Джус кивком подбородка указал на монету:

— Что встала столбом? Поднимай! — Сулла не двинулась, и тогда Ван, подошедший к ней со спины, со всей силы пнул женщину по заду. Сулла растянулась на полу.

Джус схватил скамью из-за ближайшего стола и развернул. Уселся на нее так, что носки его стоптанных сапог оказались у Суллы под самым носом.

— Деточка, я много ходил сегодня, — обратился он к проститутке, — стяни-ка сапоги и вылижи мне ноги.

Сулла, с недоумением и ужасом смотрела снизу вверх. Она отказывалась верить своим ушам. Ван подошел и схватил женщину за волосы на затылке:

— Слышала, что тебе говорят? Небось, ты много чего во рту держала, так что ноги Большого Джу покажутся тебе шоколадным тортом!

Проститутка всхлипнула и принялась снимать с бандита сапог. В зале заулюлюкали. Она увидела, что Бун стоит в первых рядах и смотрит.

— Старый мужеложец, отвернись, чтобы не видеть, что творится в твоем баре, — сказала она, сделав ударение на «твоем». Бун потупился и ничего не ответил.

Не отвлекайся, деточка, — Джус слегка пнул Суллу по лицу свободной ногой, — отрабатывай монету.

Нога Джуса пахла, как протухшая рыба, и Сулла приложила невероятное усилие, чтобы удержать содержимое желудка на месте. Она освободила ступню от носка и подавила желание зажать нос. Ногти Джуса так отросли, что начали расслаиваться и загибаться.

— Открой-ка рот пошире, — сказал мучитель и запихнул большой палец ноги женщине в губы, — а теперь вылижи все как следует!

Подавляя рвотные позывы, Сулла принялась работать языком. Мадам Мот ехидно заметила:

— Хорошо, когда в работе есть разнообразие, правда? А то члены тебе наверняка уже наскучили.

Сулла слышала смех, раздающийся со всех сторон, и пыталась убедить себя, что случались в ее жизни вещи и похуже. Например, когда в детстве дядя Грэг запер ее в хлеву и насиловал несколько дней кряду, пока ей не удалось сбежать. Издалека, будто с другого края поля, она услышала голос Джуса:

— Смотрю, ты вошла во вкус! А теперь можешь приниматься за вторую ногу…

Сулла начала снимать сапог со второй ноги, когда отворилась дверь и повеяло вечерней прохладой. Джус слегка привстал на лавке и вгляделся в силуэт незнакомца, стоящего на пороге «Последнего Койна». Хриплым голосом он произнес:

— Кого, раздери тебя на куски, принесло сюда мусорным ветром?

Незнакомец помедлил, качнул головой из стороны в сторону, то ли просто обводя помещение взглядом, то ли выражая недовольство увиденным. На фоне силуэта его глаза светились, точно угли в прогарающем костре.

— Шайтан-кан, что здесь творится? Отпусти женщину, не то я спалю этот сарай! Клянусь садами Хантора!

В дверях стоял Зоар, мастер над огнем из цирка синьора Бертольдо.
Глава 6
Бродячники
Бертольдо жевал травинку, глядя на хогана, степного орла. Птица кругами парила над стоянкой. Сколько миль они прошли, сколько представлений показали в этом сезоне? Берт не мог сказать наверняка. Были хорошие дни, были плохие дни. Он вспомнил девушку по имени Шая, с которой провел три ночи в Крайвене. Шая гадала на картах. Когда она увидела хозяина цирка впервые, то сказала, что тот носит чужую смерть под сердцем.

Рот наполнился горечью и Бертольдо сплюнул. Он надеялся в один переход добраться до Бондука и разбить шатер уже этим вечером, но одна из кобыл сломала ногу. Уго сразу предложил застрелить несчастную скотину. Бертольдо отказался. Он приказал стреножить животное и погрузить в одну из повозок. Гелеон наложил лошади шину и сам едва не остался без головы, увернувшись от здорового копыта в последний миг. Кобыла, не прекращая, кричала от боли.

Когда ногу ломает человек, ее можно срастить обратно. Если такая беда случается с лошадью, шанс один на тысячу. Да и то, если лошадь молодая и рядом окажется толковый ветеринар. Не хотелось признавать, но Уго был прав. Бертольдо, чертыхнувшись, скрылся в своем фургоне. Вышел он уже с револьвером, прижатым к бедру. Пора было закончить дело.

Когда Бертольдо откинул полог фургона и вошел, он увидел задыхающееся от боли животное. Над лошадью стоял Гелеон и отирал ей морду тряпицей, смоченной в маковом молоке. В другом конце фургона Милашка пела колыбельную, которую Берт слышал еще в детстве. От ее тихого, проникновенного голоса у бывшего солдата сдавило грудь. Он крепче сжал рукоять револьвера и сказал, не поднимая головы:

— Выйдите наружу, сейчас

Гелеон, казалось, даже не услышал его. Милашка прекратила петь, но не тронулась с места. Тогда Бертольдо поднял глаза и закричал:

— Вы что, оглохли! Пошли вон! Выметайтесь! Живо!

Милашка прижала руки к груди, ее глаза влажно блеснули и она кинулась прочь из фургона. Гелеон выкрутил тряпку, тяжело поднялся и, хромая на правую ногу, направился к выходу. Перед тем, как уйти, он бросил на друга долгий взгляд и покачал головой.

Бертольдо вздохнул — он снова перегнул палку. В фургоне остались двое — он и лошадь со сломанной ногой. Берт посмотрел на револьвер в руке и сказал в сердцах:

— Девятый круг, почему у меня никогда не получается сдержать слово?

Ребра лошади быстро поднимались и опадали под лоснящейся кожей. На губах выступила пена, а глаза закатились и беспокойно двигались. Осколок розовой кости выпирал из правой ноги. Животное постоянно дергало поврежденной конечностью, что приносило еще большие страдания. Бертольдо шагнул ближе и поднял револьвер.

— Именем всеблагого Харольда и Предвечной матери в сиянии небес, — начал он, — я, Бертольдо из Коруна, сын Амистада, прерываю …

Внезапно голова лошади приподнялась. Взгляд ее огромных глаз прояснился и животное посмотрело прямо на человека с револьвером. Рука Бертольдо дрогнула и он невольно отступил. Потому что он узнал эти глаза. На него, через годы, смотрел ошарашенный старик с перевязанной головой и забрызганным кровью лицом.

Хриплый звук донесся из груди лошади. Он услышал в голове собственный голос:

— Стройся! Ружья на изготовку!

Пот выступил на висках и покатился по впалым щекам. Сердце билось в самом горле. Рука ходила из стороны в сторону и Бертольдо обхватил правую кисть левой.

— Мои глаза открыты, — процедил он через плотно сжатые губы. И нажал на курок.

Боек стукнул о патрон, но выстрела не последовало. Лошадь продолжала смотреть человеческими глазами, словно ее обманули — пообещали легкое избавление, а вместо этого сдали на руки Мастеру пыточных дел.

Бертольдо втянул воздух и нажал на спуск снова. Какая-то часть его сознания была готова к новой осечке, но ствол револьвера озарился яркой вспышкой и подпрыгнул из-за отдачи. Пуля вошла в голову лошади, чуть выше правого глаза, и оставила после себя дыру размером с серебряный койн. Животное дернулось в последней конвульсии, изо рта выплеснулся сгусток крови, окрасив крупные зубы розовым.

Бертольдо не раз видел смерть на войне, и за все годы не смог к ней привыкнуть. «Быть может, это позволяет мне оставаться человеком», — подумал он невесело. Все его существо кричало от отвращения к себе и поступку, который пришлось совершить. Хозяин цирка вытер потные ладони и вложил оружие в кобуру. Шагнул к лошади, чтобы прикрыть ей глаза. «Прости меня», — сказал он тихо. Только тогда он услышал, что снаружи не все ладно — топот ног и встревоженные крики.

В фургон просунулась большая курчавая голова и Уго закричал:

— Синьор! Синьор Бертольдо, Бродячники идут прямо в лагерь!

Бертольдо чертыхнулся и отдернул руку, оставив беспокойные глаза мертвого животного открытыми. Бродячники? Только этого ему сейчас не хватало.

Никто толком не знал, кто или что такое Бродячники. Они были туманом, который возникал то тут, то там на местах бывших сражений. Некоторые связывали его природу с памятью воды — дескать, страдания и ужас погибших солдат не развеялись по ветру, но впитались в саму землю, ушли в грунтовые воды и возвращаются вместе с туманом. Большинство считали Бродячников призраками и боялись до икоты, хотя для этого не было веского повода. Бертольдо не слышал ни одной истории, чтобы живой туман кого-нибудь замучил насмерть. Хозяин цирка выпрыгнул наружу, на ходу раздавая приказы:

— Костры, быстро! Нам нужно много костров! Держитесь вместе!

Он поймал за плечо Рокуса, который куда-то спешил, прижав к груди енота. Глаза мальчика расширились от страха.

— Пошевеливайся, Рокус, пошевеливайся! Неси хворост! Ты знаешь, где повозка с хворостом?

Мальчик кивнул, и Бертольдо подтолкнул его в спину, потом оглянулся и увидел их. Никогда прежде он не видел Бродячников настолько близко. Зыбкие тени и блуждающие огни были в какой-то сотне шагов от цирковой стоянки. И они быстро приближались.

«Нам не успеть», — Бертольдо замер на миг, вглядываясь в туман. Что ждет нас внутри? Паника подступила настолько близко, что хозяин цирка почувствовал желание развернуться и бежать без оглядки. Из ступора его вывел низкий рык. Руф припала на передние лапы и прижала уши к голове. Она была готова сражаться и защищать людей.

Берт схватил с ближайшего фургона смоляной факел, запалил его и бросился к куче хвороста, которая быстро росла. Времени на мысли не осталось, кровь прилила к голове и пульсировала в висках. Он увидел совсем близко перепуганное лицо Милашки и всем сердцем пожалел, что накричал на нее. Многие уже были здесь и смотрели на Бертольдо со страхом и надеждой. Он подложил пылающий факел под дрова, но костер никак не хотел загораться.

— Чертово семя! Разгорайся, мать твою! — в эти секунды Бертольдо сокрушался, что отослал в Бондук единственного человека, который мог разжечь любой костер, просто щелкнув пальцами.

Кто-то дернул его за рукав и Берт посмотрел через плечо. Туман уже поглготил дальние фургоны, как молочная река. «Он будто кипит», подумал Берт. Все потроха скрутило морским узлом. Туман постоянно двигался и перетекал из одной формы в другую. Тогда бывший солдат сделал то единственное, что ему оставалось. Он выступил вперед, выхватил револьвер и закричал во всю мощь легких:

— Держать строй! — а затем живая белая волна накрыла его.
***
Берт почувствовал, будто его захлестнул ледяной поток. Инстинктивно он задержал дыхание и закрыл глаза. Ощущение было мгновенным, а потом навалилась ватная тишина. Он открыл глаза. Исчез костер, небо над головой и братья из театральной труппы. Туман стер мир вокруг, словно его никогда не существовало. "Быть может, я все еще там, на Красном Холме. Все, что случилось после, это долгий сон" подумал Бертольдо и огляделся. Он остался один.

— Гел?! Уго?! Юна!? - нет ответа. Звук был сухим, лишенным всякого эха.

Белые струи текли и закручивалась, точно щупальца спрута-альбиноса. Берт сделал глубокий вдох и шагнул в неизвестность. Машинально хлопнул себя по карману, в котором хранил серебряные монеты. Плата для Моргулиса была при нём.

Он позвал друзей ещё раз, но быстро понял, что они не откликнутся. Бертольдо прищурился, заметив впереди просвет. Когда он подошел ближе, просвет обрел очертания дверного проема. И в нем Берт увидел бурую траву на пологом склоне и выбеленный солнцем череп кулана. Хозяин цирка узнал место, как не старался выкинуть его из памяти. Он снова оказался на Красном холме.

— Нет, нет нет нет, милостивая предвечная мать, не заставляй меня пережить это снова, - Бертольдо попятился, но дверной проем все расширялся, и вскоре туман развеялся.

Солнце клонилось к закату и удлиняло тени расстрельной команды. "Похоже на зубы", подумал Бертольдо. Эти чудовищные челюсти готовились поглотить горстку жалких пленных, которые вытянулись в неровную цепь и переменилась с ноги на ногу. Бертольдо хорошо видел их: старик с повязкой на голове, двое худых подростков, женщина с обожженным лицом, мальчик лет тринадцати… Всего около дюжины человек, которые меньше всего походили на солдат. Скверный день для них. Что хуже всего, этим оркестром смерти руководил он сам.

— Взгляните на них, господин главнокомандующий, они сложили оружие и сдались по собственной воле! Нам нет нужды их убивать! - до Бертольдо долетел звук собственного голоса.

Он, моложе на добрый десяток лет, еще носивший тогда другое имя, стоял напротив Флангорта. Мундир был разорван, лицо покрывала копоть, но все же глаза горели решимостью. Флангорт скрестил руки на впалой груди и напряженно жевал нижнюю губу. Некоторые солдаты опустили мушкетоны и вяло наблюдали за перепалкой. Старик из пленных положил костистую руку на плечо одного из подростков и едва слышно сказал "может, еще увидим новый рассвет".

— Очнись, солдат! Ты получил приказ от вышестоящего по званию! - взвизгнул главнокомандующий и брызнул слюной, - выполняй!

Губы Бертольдо сжались в нить, он вскинул подбородок:

— Согласно статье 19 имперского военного кодекса, если противник по доброй воле передал жизнь в руки победителя…

Флангорт побагровел и выхватил пистолет, направив дуло на молодого капитана. И хоть его рука ходила из стороны в сторону, на таком расстоянии промахнуться было нельзя.

— Можешь подтереться кодексом, если тебе так хочется! Или ты выполнишь гребаный приказ, или встанешь в один ряд с ними, - он кивком подбородка указал на пленных.

Пистолет в руке военачальника был инкрустирован золотом и рубинами. Капитан с презрением посмотрел на него - это не было оружием война. Тот Бертольдо, что прошел сквозь годы и живой туман, наблюдал за происходящим с замершим сердцем. Он хорошо помнил, каких усилий тогда ему стоило изобразить презрение. Он был до смерти напуган.

На ужасающе краткий миг он готов был плюнуть в лицо Флангорту, подойти к пленным, обнять старика за худые плечи и крикнуть солдатам, которыми командовал секунду назад:

— Что уставились, сучье племя? Ружья на изготовку!

Сколько раз он представлял эту сцену, когда не мог уснуть. Но он этого не сделал. Уилл, совсем юный пехотинец, крикнул ему:

— Простите за дерзость, сэр, своей гибелью вы им ничем не поможете, сэр!

Это решило дело. Стараясь не обращать внимания на пистолет Флангорта, который теперь смотрел ему в затылок, капитан развернулся к своим бойцам:

— Стройся! Ружья на изготовку!

Женщина с красным ожогом начала плакать и закрыла лицо руками. Но перед этим Бертольдо понял, что на ее лице не ожог, а след песчанки. Бедняжка не протянет и недели. Честный свинец будет для нее лучшим исходом, чем мучительное угасание в пламени лихорадки. Капитану показалось, что сотни игл вонзились в глаза, лоб, нос и щеки. Поясницу прошиб озноб. "Быть может, они уже все больны и ты окажешь им милость", - пронеслось у него в голове.

Мальчишка, который стоял с краю, рванулся на строй. У него не было при себе никакого оружия, кроме отчаяния и слепой отваги. Бойцы замешкались, но их капитан не растерялся. Годы тренировок сделали дело — руки Бертольдо будто ожили. Он выхватил револьвер молниеносно, не задумываясь направил на цель и нажал спусковой крючок. Эта реакция не раз позволяла ему оставаться в живых.

Верхняя половина черепа у мальчишки разлетелась, как арбуз, забрызгав остальных пленников осколками кости и мозга. Бертольдо никак не мог забыть ошарашенного выражения на лице старика, который хватал ртом воздух. Он перевел взгляд на свои руки, затем на тело убитого мальчика. Ситуация выходила из-под контроля. Какой-то дурень крикнул:

— Отличный выстрел, господин капитан!

Флангорт потрясал красивой игрушкой, которой только что угрожал Бертольдо:

— Что встали?! Кончайте этих ублюдков!

— Нет! - крикнул Бертольдо, но солдаты в строю будто обезумели и принялись палить в пленных без всякого разбора. Он сам подал им пример.

Первой упала женщина, следом за ней на землю рухнул старик с повязкой на голове. Кое-кто из несчастных успел развернуться и бросился вниз по склону. Они получили пулю в спину. У пленных не было шансов.

Не прошло и минуты, как грохот прекратился. Глаза щипало от ружейного дыма. Убитые валялись в бурой траве, как груды тряпья. Капитан резко втолкнул револьвер в кобуру и вытер руку о кожаные штаны. Больше всего ему хотелось помыться, а после напиться кислым имперским вином.

— Всего и делов! Стоило ли ради этого устраивать перепалку? - Флангорт фыркнул и шагнул вперед, но капитан остановил его и крикнул бойцам:

— Эш! Кобальд! Живо ко мне! Остальные — разойтись! Вы, двое, стащите трупы в кучу подальше от лагеря, облейте горючкой и подожгите! Быстро!

Солдаты переглянулись, но не решились задавать вопросы. Бертольдо хорошо помнил, что это решение было не из простых — он был уверен, что обрекает двух молодых парней на смерть.

— Какого дьявола ты творишь?! - Флангорт выпучил блестящие глаза и по лопнувшим сосудам капитан догадался, что главнокомандующий недавно сделал пару затяжек твири.

— Песчанка, мой командир. Это может быть она, — ответил капитан, наклонившись к самому уху, чтобы услышать его мог только Флангорт.

Флангорт переменился в лице, сглотнул, так что на его тощем горле перекатился кадык:

— Пойдем-ка в мой шатер, капитан. И выпьем доброго харольдского. Пусть они все горят синим пламенем! - главнокомандующий рассмеялся над недалекой штукой.

Капитан опустил голову, и Бертольдо показалось, что сейчас он все же оттолкнет Флангорта и уйдет, не оглянувшись. Но он едва заметно кивнул:

— Да, вы правы, выпить не помешает.

— Проклятье, нет! - закричал Бертольдо и кинулся к самому себе, чтобы удержать за плечо и не дать усугубить и без того скверное положение.

Но едва он коснулся фигуры капитана, она превратилась в туман. Флангорт обернулся, ощерив кривые зубы, точно тощая двуногая крыса, и тоже развеялся на ветру. Хозяин цирка вновь оказался один в белом мареве. Револьвер, из которого он чуть более, чем два десятка лет назад застрелил ребенка, бессмысленным грузом оттягивал руку.
***
Бертольдо сцепил зубы и со свистом втянул воздух. Свободной рукой он протер глаза. Ему почудилось движение в тумане. Он развернулся, но за спиной было пусто. Сухо шелестела бурая трава. Невидимая за серой пеленой, крикнула птица.

«Это не должно было случится. Все могло быть иначе, если бы ты удержал руку» — прозвучал в его голове знакомый голос. Тот самый, что не давал уснуть по ночам. Привычным движением Бертольдо хлопнул по нагрудному карману, желая ощутить холодную тяжесть серебряных монет. Карман был пуст.

Хозяин цирка почувствовал, как холодная волна паники окатила его с ног до головы. Как мог он их потерять? Краем глаза он снова заметил, как что-то мелькнуло и исчезло в дымке. Бертольдо взвел курок и поднял дуло револьвера. Кто бы там ни был, он не собирался продавать свою жизнь дешево.

— Эй, — сказал хозяин цирка, — эй, выходи!

Нет ответа. Птица вновь крикнула и Берт от неожиданности едва не спустил курок. «Спокойно, приятель. Не дергайся», — сказал он себе. Вспомнились слова Шаи — «Ты носишь смерть под сердцем. Да только не свою, чужую».

 — Случайно не это ищешь? — Бертольдо оглянулся на голос и обмер.

Он почувствовал, как его мочевой пузырь переполнился, готовый лопнуть в любой момент. Ужас превратил лицо в гипсовую маску.

В нескольких шагах стоял мальчик. Тот самый, которому он отстрелил полчерепа. Красные пятна запеклись на воротнике его рубашки. Левая половина головы, куда угодила пуля, напоминала кровавое наспех взбитое тесто. На уровне уцелевшего глаза мальчик держал серебряную монету.

Берт почувствовал, будто врос в землю. Приложив невероятные усилия, он направил пистолет на мертвеца. Мальчик сделал шаг к бывшему солдату.

— Не подходи! Не смей подходить ко мне!

Туман стал еще гуще. Бертольдо не мог видеть ничего, кроме мертвого мальчика. Рука стала потной и невероятно тяжелой. Палец лежал на спусковом крючке и Бертольдо не смел его нажать. Призрак молча продолжал наступать. Под ногой хрустнул череп и бывший солдат едва не покатился по склону Красного Холма.

— Что тебе от меня надо? Зачем ты преследуешь меня?

Мальчик склонил голову, будто птица, разглядывая пятящегося мужчину. Из уголка его рта выполз опарыш и свалился с подбородка. Бертольдо сощурился и увидел, как из тумана вынырнули остальные мертвецы.

— Вас здесь не должно быть! Мы сожгли вас всех, много лет назад!

Мертвые приближались. Бертольдо разглядел женщину с красной меткой, старика, подростков… Все они были здесь. В горле пересохло. Хозяин цирка бросил взгляд через плечо. Чуть ниже на склоне холма стояли его бойцы, Эш и Кобальд. Их бледная кожа была сплошь покрыта сочащимися гноем и сукровицей язвами. Отступать больше было некуда.

Мальчик сделал еще несколько шагов, затем остановился. Медленно поднял руку и сложил указательный и средний пальцы, остальные прижал к ладони.

— Я не понимаю! Что ты хочешь сказать?

Убитый ребенок завел указательный и средний пальцы под подбородок. Со внезапной ясностью к Бертольдо пришло осознание, что означает этот жест. Он направил ствол револьвера вверх и прижал под нижнюю челюсть. Холодная сталь обожгла кожу. Бертольдо глубоко вдохнул, собираясь с силами, и…

И услышал пение. В песню вливалось множество голосов, она набирала силу и ширилась. Бертольдо не мог разобрать слов, но ритм внушал ему спокойствие. Призраки начали исчезать один за другим, как изображения на выцветшем дагерротипе. Они растворялись с тихим шипением.

Голова закружилась. Бертольдо почувствовал, как в лицо льется поток ледяной воды. Она попадала в горло и нос, он кашлял и отплевывался. Чья-то рука схватила ствол и решительно отвела в сторону, а затем вовсе вырвала револьвер из пальцев. Глаза застилала пелена. Бертольдо сморгнул и увидел. Над ним с ведром стоял Уго. На лице силача смешались злость и испуг. Рядом на коленях сидел Рокус и с любопытством разглядывал хромированные детали револьвера.

Песня продолжала звучать. Бертольдо лежал на земле. Повернув голову, хозяин цирка увидел жаркий костер и хоровод вокруг него. Среди голосов выделялся глубокий контральто Милашки.

… Я выйду в поле, выйду в поле.
Увижу солнце и луну.
Мне хорошо дышать на воле,
Я искупил свою вину.

Бертольдо приподнялся на локте и поблагодарил судьбу, что его окатили водой — по изможденному лицу текли слезы. Небо над лагерем просветлело. Живой туман ушел обратно в степь. К костям людей, что навеки упокоились в этих бесплодных землях.
Глава 7
Последний койн
В «Последнем Койне» повисла тишина. Бун незаметно, маленькими шагами стал пробираться к стойке, над которой висело ружье. Ван вынул молоток из ременной петли и подбросил в руке. На его лице играла улыбка бейсбольного питчера перед подачей. Сулла отползла, прикрыв рот ладонью, едва сдерживая рвоту. Она заметила брошенные монеты и вороватым движением отправила их в глубокий вырез платья. Посетители бара непроизвольно отступили к стенам, не желая оказаться между двух огней. Джус поднял глаза. Его огромные кулаки напоминали два кузнечных молота.

 — Эй, мартышка, я к тебе обращаюсь! Кто ты, раздери тебя на куски, такой?

Ван выступил, пристроив молоток к паху и покачивая им туда-сюда. Его сальные волосы стояли торчком, а в уголках рта скопилась желтоватая слюна. Черные очки съехали на кончик носа, открывая воспаленные глаза. Зрачки у парня были размером с булавочную головку.

— Да какая разница, кто он такой! Парень, ты труп! Ты даже не знаешь, во что влез! Но, так уж быть, перед смертью я сделаю тебе подарок. Будь хорошим мальчиком, наклонись, и я засуну этот молоток …

Больше он ничего не успел сказать. Зоар в театральном жесте воздел правую ладонь, окутанную золотистым сиянием. Ван выронил оружие и схватился обеими руками за промежность. Лицо его стало пунцовым, ноги подогнулись и с глухим стуком он рухнул на колени.

— Еще слово, свинья, и твои яйца можно будет подавать к столу. А я как раз проголодался с дороги — ответил Зоар.

Ван лихорадочно пытался расстегнуть ремень, но руки его путались. По лицу градом катилися пот. В мольбе он оглянулся на Джуса. Тот сидел, с любопытством глядя в глаза Зоару и уперев кулаки в колени. На заросшем клочковатой бородой лице вожака не было и намека на сочувствие.

— Джус, твою мать, прикончи его! Прикончи, иначе он превратит мою гребаную мошонку в омлет! — Ван был близок к тому, чтобы расплакаться. По его штанам расплывалось мокрое пятно.

… Никто не знает, чем бы закончился тот вечер, если бы не Бун. Никем не замеченный, он добрался до своей цели. Встав на табурет, бармен аккуратно снял с крючьев мушкетон и охнул — таким он оказался тяжелым. Мальчишка-поломой во все глаза смотрел на своего хозяина. Бун приложил палец к губам. Он никогда прежде не стрелял из огнестрела. Бармен покрепче встал, расставив ноги на ширине плеч, а спиной уперся в барную стойку. Ружье он перехватил двумя руками на уровне живота. Широкий раструб Бун направил в перекрытия под потолком. Бармен надеялся на сокрушительный выстрел, который даст понять заносчивому чужестранцу, на чьей стороне сила. Зажмурившись, он нажал на спуск.

Выстрели эта развалина на самом деле, отдача выбила бы из Буна все, что он съел за день. Но мушкетон произвел хлопок, больше похожий на громкий пердеж, и выдал клуб сизого дыма. Все присутствующие в зале, включая Джуса и незнакомца, обернулись на бармена. Зрелище было забавным — Бун стоял в сером облаке, с перепуганным лицом и ружьем, которое теперь держал раструбом вниз, точно оно могло укусить. Первым начал смеяться Джус — он хохотал от души, ударяя себя ладонью о колено. Затем смех подхватили игроки в кости, а после все остальные. Мадам Мот надрывала живот, уставив толстый палец на Буна. Даже Зоар, вопреки воле, улыбнулся.

Воспользовавшись моментом, Сулла выскользнула из бара и скрылась в сумерках. Мастер над огнем посмотрел ей вслед, задаваясь вопросом — какого дьявола творится в этом захолустье, а потом опустил окутанную сиянием руку. Ван, поскуливая, заполз под лавку.

— Бун, старичок, неужели ты решил нас всех перестрелять? — утирая слезы, сказал Джус, — куда нам против такого грозного противника?!

Встав на ноги, он подошел к бармену и отнял у того ружье. Поднял в одной руке, будто лопату, оглядел мушкетон с некоторым любопытством и положил на широкую барную стойку. Мальчик-поломой попытался спрятаться в подсобку, но не тут-то было — Джус ощерился на него, точно волк на ягненка.

— Сопля, куда собрался? Иди, пни замыкалку — веселье, раздери тебя на куски, только начинается!

Мальчик мелкими шагами направился к музыкальному автомату и дернул ручку на его боку. Дисплей перезагрузился, мигнул зеленым и в зале зазвучала мелодия похабной песенки «Что делать долгой зимней ночью». Фермеры, что еще недавно занимались рукоборьем, направились к стойке с явным желанием пропустить кружку-другую. Бун, все еще пунцовый от стыда, вернулся на пивные краны. Все, казалось, забыли про незнакомца. Кроме Джуса.

 — Эй, приятель, я смотрю, ты умеешь за себя постоять. Это ценится в наших краях, — обратился он к Зоару, — подойди сюда и выпей с нами! Не обижай меня и доброго хозяина!

Бун с готовностью наполнил две кружки. Джус усмехнулся и отодвинул свой напиток:

— А мне, старичок, налей родниковой воды. Похоже, что на сегодня с меня хватит.

Зоар на мгновение застыл на месте. У него была лучшая лошадь. Ничего не стоило запрыгнуть в седло и пуститься прочь. Но Мастер над огнем был не из тех, кто показывает спину. Джус по-свойски хлопнул по стулу рядом с собой. Зоар пожал плечами и вошел в «Последний Койн». Дверь с глухим стуком захлопнулась за ним, как крышка гроба.

***
— Дружище, ты заглянул не в самый лучший момент. Женщина, за которую ты вступился, грязная проститутка. Пришла, точно к себе домой! Чтобы распространять заразу и отнимать последние деньги у работяг! Пришлось ее проучить, — Джус пододвинул к Зоару кружку пива, — на сколько я знаю законы Хантора, вы забиваете таких, как она, камнями. И правильно делаете, раздери меня на куски!

Зоар кивнул, но к пиву не притронулся. В баре восстановился мир, компания игроков сдвинули столы и теперь резалась в карты. Замыкалка заиграла Песню Урожая. Несколько пар поднялись и принялись отплясывать. Ханториец обвел взглядом помещение, желая убедиться, что парень с молотком не решил подойти сзади и устроить ему ремонт черепа. Джус сказал:

Чего ты такой смурной, колдунщик? Я слыхал, ханторийцы умеют веселиться. А что до Вана, не сердись на него слишком сильно — он проспится и не вспомнит, что говорил и делал. Бедняга подсел на дрянь. Сейчас, наверное, побежал сушить портки в свою хибару.

Зоар сделал небольшой глоток:

— И часто у вас подробные представления?

Джус почесал бороду:

— Не тебе судить о наших делах и порядках, — тут Джус обратил внимание, что Зоар вновь отодвинул кружку, — но, будь уверен, гостей мы встречать умеем!

— Да, я заметил, — скривил губы Зоар. Он уже начинал жалеть, что переступил порог этого котла с помоями.

Рядом появился Сопля с подносом, на котором стояла миска с ароматным картофелем, луком и грибами. В другой миске была горячая куриная похлебка. Зоар почувствовал, как живот свело от голода — последний раз он подкрепился куском вяленого мяса, и случилось это много часов назад. Ханториец вопросительно изогнул бровь.

— Видно, что ты едешь издалека. Ты лучше ешь, дружище, и не задавай вопросов. Хозяин, небось, так пересрался, что кинул в суп последнюю курицу. Как тебя звать-то?

— Я Зоар, сын Ничьей матери, мастер над огнем из бродячего цирка славного сеньора Бертольдо, — ответил ханториец.

 — А меня звать Джус, — бандит протянул широкую ладонь, — ну что, без обид?

Зоар испытующе посмотрел на Джуса, замешкался на секунду и пожал ладонь. Джус сжал крепко, так что кисть ханторийца треснула в его клешнях. Он придвинулся ближе:

— Рад знакомству, колдунщик, сын ядреной матери, раздери тебя на куски!

… Ночь сгустилась над Бондуком. Одичалый пес завыл где-то в степи. Круглая луна, точно глазное яблоко, выкатилась из-под нависшего облачного века и увидела, как кто-то крадется дворами и переулками. Это был человек небольшого роста. Он то и дело оборачивался, будто кто-то мог за ним следить, но луна была ему единственным свидетелем. Ван отправился отнюдь не сушить портки. Он спешил по поручению Большого Джуса, к человеку с перекошенным лицом по имени Докер.

Через час Зоар почувствовал, что хмель гудит у него в голове. В желудке была приятная тяжесть, его начало клонить в сон. Джус продолжал беседу, суть которой ханториец давно потерял. Он включился, услышав обрывок фразы:

— … Что в эти гребаные времена людям надо держаться друг друга. Нет друзей — и тебя самого, считай, скоро не станет. Потому что только вместе…

— Я отойду, проветрю голову, — едва ворочая языком, сказал Зоар, и удивился — обычно ни вино, ни брага не могли связать ему язык и спутать мысли, — славное у вас пиво, крепко бьет.

Джус хлопнул себя по коленям:

 — Так и мы сами не промах, старичок!

Зоар удивленно вскинул подбородок, не до конца расслышав фразу в гуле других голосов, но Джус уже помогал ему слезть со стула.

 — Пойдем, старичок, снаружи полно свежего воздуха!

На другой стороне узкой улицы горели редкие фонари, пахло нечистотами. В пыльной траве стрекотали кузнечики.

 — Этот город похож на конскую задницу, и пахнет он так же. Кстати, а где моя лошадь?

Зоар не увидел кобылы в коновязи и смутное беспокойство сжало его желудок. Он оглянулся и протер глаза широким рукавом красной накидки. Джус приятельски похлопал его по плечу:

 — Не бойся, старичок, лошадка в порядке — пристегнули ее в гостевом дворе, в паре шагов отсюда. Тебе не мешало бы вздремнуть, как думаешь? Пойдем, старичок, раздери тебя на куски!

Не дожидаясь ответа, Джус подхватил Зоара под локоть и увлек в ночь. Ханториец не видел две тени, неотступно преследующие их. Он слишком полагался на себя и свои знаки, которым его обучили в Академии Неопалимого огня. Одного он не учел — чтобы сделать знак, колдуну нужны были свободные руки.

Отошли от бара они не далеко — свернули в глухой проулок, где с одной стороны был склад, а с другой тесным строем стояли хибары местных жителей с закрытыми на ночь ставнями. Зоар, вопреки мнению Джуса, не был полным идиотом — он почуял неладное, когда не увидел своей лошади. Ханториец полагал, что Джус отведет его подальше и нападет, потому заготовил для бандита фокус — надеялся ослепить его снопом искр и унести ноги. Ему уже приходилось попадать в передряги и огненный талант его всегда выручал. Но нападения со спины он никак не ожидал.

Докер вынырнул из-за угла, в два ловких прыжка оказался рядом с Зоаром и огрел его тяжелой дубинкой по затылку. Мир качнулся, ханториец вскинул руку, но сноп искр лишь осветил ночь, никому не причинив вреда.

 — Вяжите ему руки, олухи! Козы драные ваши матери, раздери вас на куски! — Зоар услышал Джуса, развернулся к нему и тут же получил дубинкой по пальцам, — Докер оказался справа. Ханториец упал на колени, прижав к груди сломанную кисть и выблевал остатки цыпленка на мостовую.

 — Как тебе такое, вшивый гроу, как тебе такое, как тебе?! — задыхающийся голос явно принадлежал Вану. Зоар сделал попытку приподняться, и это ему почти удалось, не получи он в последний момент сильнейший удар кастетом в солнечное сплетенье, и следующий в лицо. Последний удар удалось немного смягчить — ханториец успел заслониться локтем. Он попытался сложить пальцы уцелевшей руки в знак. Воздух в переулке задрожал от жара.

Зоару не хватило какого-то мгновения, потому что Ван запрыгнул на его загривок, как бешеный орангутан, и истово принялся рвать волосы на голове колдуна. Перед тем, как отключиться, он почувствовал, как кто-то накинул на его запястья крепкую ременную петлю. Откуда-то издалека Зоар услышал голос Джуса:

 — О чем я говорил тебе, старичок? Без друзей пропадешь. Мои вот все здесь. А твои где?

***
Made on
Tilda